В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги

"Сайгонская" культура


Был такой кафетерий в Ленинграде под рестораном "Москва" на углу Невского и Владимирского проспектов. Замечательный кофе там варили. И место для тусовок было выбрано изумительное. Очень популярный перекресток: напротив, через Невский на углу Литейного проспекта продовольственный магазин, в просторечье - "Зеркала". Здесь, на этом углу постоянно ошивалась мужская фигура, в натянутом на уши черном берете, галошах и поролоновой хризантемой в петлице черного долгополого пальто. Он помахивал рукой в белой перчатке проходящим автобусам с туристами. - "Выходил на связь с иностранцами", - авторитетно сказал мне Володя Эрль. А чуть правее этого психа - ступеньки в подвальчик "Вино. Шампанское", ещё правее - "Дом работников искусств" с поликлиникой №40 для творческих деятелей и их жен. С левой стороны, через Владимирский, тоже не худой магазин, далее к улице Рубинштейна - кинотеатр "Титан" и магазин-салон Худфонда "под Титаном" с портретом Карла Маркса и вечно торчавшим рядом с ним старым бородатым и волосатым евреем, служившим натурщиком и прототипом великого коммунистического мыслителя. Он позировал многим поколениям студентов Мухи и Академии и стоял недалеко от кассы Худфонда, в которой получали деньги художники. Кафетерий этот получил своё название "Сайгон", так как открылся в аккурат, когда была в разгаре война во Вьетнаме.
Росписи в новооткрытом кафе исполнял главный комсомольско-пионерский мухинский художник монументального искусства Борис Аксельрод. Он любовно раскрасил глазированную керамическую плитку треугольными цветными петухами, но как всегда, нетленное произведение скоро стало сыпаться со стен, так как советские плиточники-отделочники были не самыми лучшими специалистами в мире. Самого Бориса Петровича тоже "ссыпали" из Союза Художников, и вообще, из Советского Союза в государство Израиль перед Олимпиадой.
По всеобщему мнению "Сайгон" был проектом КГБ, и они его холили и лелеяли, и доставали хороший кофе для венгерских кофеварочных машин даже в самые тяжелые времена. И этот самый кафетерий собирал весь питерский андеграунд, всех нонконформистов, диссидентов, наркоманов, тунеядцев, поэтов, художников, учителей, военных, артистов, алкоголиков и спортсменов. "Сайгон" сформировал языковую культуру и культуру поведения интеллигентов 60-х -80-х гг. В большой степени этот язык был ориентирован на поэтическое осмысление и реализацию лагерно-коммунального жаргона. В течение существования "Сайгона" сменилось целое поколение, новая генерация питалась соками и ядами "кофейной культуры", - того социума, который сейчас "правит бал" в России. И нынешний президент, и министры, тоже говорят на этом языке, поскольку в молодости, по долгу службы в КГБ, безусловно, пили там кофе в гуще народа.

"Сайгонская культура" требует своих мемуаристов и своего осмысления.
Я уже успел заметить, что интересуются литературно-художественным журналом в основном ленинградцы, а одесситы, москвичи и киевляне больше про политику любят читать, или про свои города. Ничего в этом удивительного нет. - "Очень он у тебя скудный, - сказала одна днепропетровская Софа, - Широты охвата проблем нет!". И это действительно так, чего нема, того нема. И вообще, в высокую литературу и, тем более в политику, я не собираюсь с этим журналом лезть. Там и без меня народу достаточно. Мне бы только товарищей и уходящие события вспомнить, чтобы не затерялись в широких проблемах современности. Издавать журнал, если умеешь рисовать и знаешь буквы, очень просто. Делов-то с гулькин нос. - А на душе приятно.




В конце 70-х годов я стал делать автобиографические картинки. Я, конечно, их и раньше делал, но тут затеял цикл, в котором высказывался по поводу своих соседей из коммуналок, интерьеров мастерских и очередей в пункт приема посуды. Рисовал обыденную жизнь и, чтобы её "увековечить" переводил в технику офорта. Представленный здесь офорт "Сайгон" я сделал в году 1979-80. Я поместил на картинку моих знакомых, друзей и себя в уголке. Здесь представлены по часовой стрелке: Витя и Ия Маслачковы, Жора Сомов, Феликс Дробинский, Люда Шелестюк (Левитина), Нина Соловей, Женя (фамилии не помню), Лёва Айзенштадт (Дановский), Сергей Спинодель, Валерий Черешня, Анатолий Заславский, Володя Гендельсман, Вера Дановская, Анна, Никита, Колесо (Колесников, который посуду грязную собирал со столов), Таня, Арон Зинштейн с девицами, Валерий Мишин и Виктор Кривулин, какие-то люди, которых забыл, Яков Островский и автор. Кто в Америке, кто в Германии, кто в Израиле, а некоторых уже нет среди нас.



СОДЕРЖАНИЕ:
 Выставка из подполья, Поэт Виктор Кривулин, Соломон Россин, Бах у койки, Живописец Анатолий Заславский, "Щелкунчик" Михаила Шемякина, Художник Юрий Козлов, График Валерий Мишин, Игра в бисер, ПОЗИТИВНЫЙ ПОФИГИСТ из Штиглица, ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ, Меж детей ничтожных мира, О русской интеллигенции в Америке, Воспоминания об ЛВХПУ, ГОРОДСКОЙ РОМАНС В СТЕПИ, ШВЕЙК И МИТЬКИ, Выставка и выпивка «300 лет Петербургу», ПЯТЕРО из ПИТЕРА
Новые Статьи!!!:
САША ДАНОВ



Швейк и Митьки

От идиота Швейка - к «Митькам” - придуркам
Общеславянские корни «пофигизма».

Когда я собирался навсегда уезжать в Америку, в Питер приехал из Нью-Йорка известный в узких художественных кругах Мика Таранов.
-Слушай, какие книги везти? – спросил я его. - Никакие не вези. Не нужны они там. - Он опрокинул рюмочку в горло, - разговор происходил в «Демьяновой ухе».
Потом задумался и сказал, не закусывая, - Можно взять одну – Швейка.

Если бы дрожать не умел, совсем бы замерз.

Мое поколение, к которому принадлежали Олег Григорьев и Высоцкий, Бродский и Довлатов, известно, как генерация нонконформистов. Индивидуалисты везде и во всём. Объединялись индивидуалисты в коллектив только для выставок, да и то не всё стремились объединиться. Всем известны выставки в ДК Культуры Газа и Невском. Эти выставки, вошедшие в историю художественной жизни России прошлого века и получившие название «выставок нонконформистов», получили замечательную рекламу «враждебных голосов: «Голос Америки», ВВС, «Свобода», «Немецкая волна»… Так вот самые-то нонконформисты: Михаил Шемякин, Соломон Россин, Анатолий Заславский в этих выставках не участвовали. А Арефьева, который хотел участвовать в выставке в ДК Невский, просто не пустили, – посадили на 15 суток и всё, «поезд ушел» без него.
Сайгонская культура одним из своих краеугольных камней считает выставку в ДК Невский, в коей участвовали не только почти все те художники, кто хотел, но на которую принимали даже совсем «нехудожников», типа Миши Юппа. Юпп не умеет рисовать, но он с давних пор пишет разнообразные стихи, в том числе и про тех художников, кто ему денег даёт и при случае из старых фотографий может выклеить фотомонтаж, воспевающий «давателя денег». Вот с таким «произведением» по поводу Шемякина он и участвовал в выставке. У него есть полный список участников выставки в «Невском», и это он мне сказал, что я в этом списке нахожусь под номером 73. Или 72? В общем, что-то в этом роде. Помню, что выставку долго не открывали, потому что КГБ участников переписывало. – Отобрали паспорта и часа два мы сидели в спортзале на низеньких спортивных скамеечках. Ожидали, пока все наши данные из паспортов не перепишут и, тем самым, сохранят наши имена для истории советского искусства. И только потом двери в зал открыли. А сколько на этой выставке толклось интеллигентного народа, то есть музыкантов, писателей, артистов и других – уму непостижимо! Вот на предыдущей выставке в ДК Газа не всех художников принимали: Игорь Иванов, Жарких и какие-то неизвестные мне аккуратно подстриженные молодые люди давали «от ворот поворот» многим желающим, и мне в том числе. Мне они сказали, что уже много напринимали работ, и залы больше не вмещают. Видно я не вписывался в их концепцию «авангардной» выставки, хотя картины у меня были вполне экспрессионистические. В общем, недемократическая была выставка, и я даже не уверен, что при отборе существовали критерии искусства. Им нужно было пар выпустить, что ли? А вот в ДК «Невской» всех принимали. Хотя, по правде говоря, принимали всех, но, как уже сказано, кроме Арефьева, - то есть самого передового, самого «народного» на сегодняшний день художника 60-х годов. И если говорить парадоксами, то это было массовое явление «элитарной», то есть оторванной от народа, культуры. Было много подражательного, коньюктурного, дизайнерского которое потом почему-то и выпячивалось. Некоторые художники «нонконформисты» изощрялись в том, как повысить цену своих картин. Голь на дизайнерскую выдумку хитра. Я помню, как курьёз PR-а того времени, что дизайнер Юрий Жарких, приглашая в свою мастерскую покупателей живописных работ, заводил всем одну и ту же пластинку с органной музыкой «для духовности», а на штабелях чистых холстов, повернутых лицом к стене, были крупно написаны трёхзначные номера будущих произведений. Конечно, Бах и представление о сотнях уже проданных «шедевров» действовали на воображение простодушных покупателей-чайников. Жарких обычно сравнивает искусство живописи с искусством иллюзионистов: если «фокус» удался и зритель удивлён, - это значит факт искусства свершился. То же самое дизайнерское отношение у него к технике живописи: пиши, не думая о сохранности - проблемы сохранения живописного слоя картин должны лежать на плечах тех, кто является владельцем. К слову сказать, на выставке в ДК «Невский» я был шокирован ещё одной «дизайнерской» придумкой: Тюльпанов, чтобы подчеркнуть многодельность и многолетний «каторжный труд» художника, на лицевой стороне своих картин писал: «Картина начата, (предположим) 3 мая 1965 года и закончена 20 ноября 1974 года». - То есть, получалось, что он над одной картиной почти десять лет трудился. Естественно, что это элитарное произведение должно стоить большие деньги. Но с другой стороны, на картинах «официального» художника Богомольца, написавшего километры морских просторов нашей Родины на холстах размером 2 на 5 или 3 на 8 метров, была надпись противоположного содержания «Картина начата (например) 8 января и закончена 15 января 1975 года». – То есть, член художественного фонда Богомолец как бы заявлял о своём мастерстве: «За неделю могу написать холст в 20 квадратных метров», - давайте, мол, заказы. Всех молодых художников неприятно удивила на обсуждении «нонконформистской» выставки в ДК Газа махрово реакционное выступление члена ЛОСХа живописца Крестовского, который до того считался «левым» и «шестидесятником». От него этого не ожидали, тем более что положение его было трагическим: он слеп. И скоро ослеп совсем. Кстати, ещё более озлоблённое выступление в «Лен правде» парторга Академии Художеств Звонцова, было воспринято, как норма, – а что ещё может сказать секретарь Василеостровского райкома партии? Всем было понятно, что эти якобы идеологические вопросы, на самом деле поднимались художниками старшего поколения исключительно из меркантильных соображений, чтобы отсечь от заказов и издательств более талантливую, способную на дизайнерскую выдумку, энергичную молодёжь. Опыт этих художников, сложившихся в сталинское время, говорил о том, как полезен политический донос в денежном выражении. И они таки добились своего: КГБ и менты стали хватать тех, кто не являлся членом союза художников, и их можно было обвинять по статье в тунеядстве. Как Бродского - был уже прецедент. Больше того, молодых художников даже увольняли из тех организаций, где можно было сидеть на дежурстве и рисовать картинки. Например, стали изгонять тех, кто устроился диспетчерами лифтов. Парокотельщиков стали прижимать, но с этими быстро угомонились: уж лучше художники и поэты у топок, чем работяги-алкаши, от которых то и дело котельные взрывались. Но с другой стороны, зачем гебешникам лишняя работа, если с этих бедолаг-художников всё равно ничего не слупишь? Уж лучше «теневиками» заниматься, это хоть выгодно. Таким образом, к уже имевшимся подвалам и мансардам из нежилого фонда, которыми распоряжались начальники жил контор, добавилась дополнительная площадь ателье, студий и мастерских художников в виде котельных. Ленинградские условия художнического быта имели свои особенности: в Ленинграде, по сравнению с другими городами, было гораздо меньше проблем с мастерскими, потому что нежилого фонда в центре города было навалом. А тут ещё и котельные добавились
(1). Для возникновения «коллектива индивидуалистов» были все условия. Парадоксальное название, не правда ли, - «коллектив индивидуалистов».
Однако быт художников и поэтов был «коллективистским», не для того, «чтоб не пропасть по одиночке», как пел из радио Окуджава, - нищему пожар не страшен, просто, эта субкультура, эта подпольная жизнь была правдивей и интересней того скучного театра времён застоя, в котором участвовали все. Однако все жаждали чего-то новенького.

Полегчало нашей бабушке – пореже стала дышать.

Коллективистский советский дух, умирая, был пронизан вонью официоза из-за того, что любое объединение художников и поэтов предыдущей генерации не могло миновать идей социального переустройства России. "Шестидесятники" этим и отличались. Они пели «Возьмёмся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке»… Им, наверное, радостней было пропадать коллективно. И все те, кто ещё верил в то, что что-то изменится в СССР, все они скопом получили такое название - "шестидесятники". У каждого была своя роль, и у правоверных советских художников из ЛОСХа, и у этих «шестидесятников», которые тоже критиковали и учили жить «нонконформистов». С середины семидесятых годов, после выставок в ДК Газа и Невском стали шириться «коллективы индивидуалистов». И только в начале "восьмидесятых" годов начали создаваться совершенно новые художественные объединения и движения в духе «пофигизма». А «Митьки» являли собой новый коллективизм, демонстрирующий подлинное слияние с народом, начиная от тельняшек и телогреек, и, кончая исполнением народных песен «Тачанка» и «Раскинулось море широко». Правда, при этом приходилось отказываться от индивидуальных особенностей творчества, бросать «свой стиль» в общий котел. Ну и что? Заказы худ фонда им были, выражаясь на современном официально-лагерном жаргоне, как бы «западло», потому что они стали зарабатывать гораздо больше продажей своих работ. Выработался особый вид митьковской картины, соединяющий изображение и надпись масляной краской, соединяющий несколько разновременных и разнопространственных картинок вроде квадратиков на одном холсте, свободную и небрежную манеру мазка и т.д. Индивидуализм нужен тому, кто занимается самовыражением. Митьки выражали «коллективное сознательное и бессознательное», имитируя самовыражение «коллектива художников поведения».

Что есть – вместе, а чего нет – пополам.

Одно моё старое эссе начиналось довольно-таки опрометчиво: "Нынче о "Митьках" слышал всяк..." Нет, оказывается, далеко не все эмигранты слышали. Но многие из давних эмигрантов, кто случайно услышал, заинтересовались. Ведь среди переехавших на ПМЖ, как принято считать, просто свирепствует эпидемия ностальгии, а проблема хорошего настроения и смеха стоит очень остро. «Похождения бравого солдата Швейка» можно читать на чужбине, совершенно не заботясь о том, что это может вызвать ностальгию и уныние, жалость к самому себе и пресловутое чувство заброшенности. Соответственно, эмигранты, падкие на всё смешное интересуются Митьками, мысля их вроде «прикольщиков» из телепередачи «Городок».
В самом деле, что же это за молодежное массовое движение в России? – Скажите, как интересно! Они что, пришли на смену комсомолу во время «перестройки»? Расскажите, какие у них идеологические установки, символика и знаки отличия? – Тельняшки и бороды? - и еще много разных вопросов задают.
Исходя из интереса такого рода у людей, которым за тридцать, сорок и пятьдесят, и которые о Митьках правды не знают, я вынужден «поднять» эту тему. Однако тема «пофигизма» и идеологии интеллектуалов-парокотельщиков в годы последних десятилетий уже звучала в разных эссе. В том числе звучала и в моих, например, посвященном поэту и художнику Олегу Григорьеву - "И средь детей ничтожных мира..."
Поскольку Митьки вышли давно из молодежного возраста, а я пользуюсь материалами середины –конца 80-х годов, то естественно наблюдается некоторая некорректность. Но что поделаешь, если они ещё сейчас шебаршатся и действует в Питере под тем же славным именем.

Creator Игорь Константинов

На книге Владимира Шинкарёва, где были опубликованы «Митьки», «Максим и Федор» и другие, есть посвящение этих краеугольных сочинений. Там написано, что-то вроде – «Эта книга посвящается Игорю Константинову, как и всё, что я сделал. В. Шинкарёв». Какая-то такая очень и очень благодарственная надпись на авантитуле. Я знал Игоря Константинова, и думаю, что он достоин такого посвящения. Но, прежде чем осмыслить его таинственную роль, нужно сказать, что я – человек литературный, то есть я воспринимаю людей и события через призму игры и литературы. Константинов в игре живёт.
Я считаю, что вообще-то, «Митек» – это фантом, виртуальный образ, фикция, вроде поручика Киже. Они придуманы программистом или кем-то вроде Игоря Константинова, возможно для нужд будущего всероссийского интернета. Абсурд в том, что когда я, во время разговора о Митьках со значением указываю пальцем на вышеупомянутое посвящение, то меня иногда спрашивают. «А кто такой этот И.Константинов, - это придумка Шинкарёва?» Нет,- отвечаю я, - Константинов это реальность, а вот митёк – придумка. Очень хорошо прозрела фиктивную сущность митька Люба Гуревич в своей книге «Прельститель».
В своем исследовании «МИТЬКИ, МЕЖДУ ТЕКСТОМ И РЕАЛЬНОСТЬЮ» Люба Гуревич приводит эпиграфом некую философскую мысль:
"Если что-то кому-то представляется реальным, то последствия такого представления реальны".
(Услышано по радио)


Успех... (чего? кого?) ...Если я напишу "Митьков" - с большой буквы и в кавычках, то укажу на текст, если с маленькой, без кавычек, то речь пойдет о чем-то существующем в реальности. И нет способа объединить то и другое, т.е. даже грамматика отказывается это сделать. Значит, такого не бывает. Не должно быть.
Но успех и потом слава с этим самым и связаны: с двойным существованием - в тексте и в действительности».

Фикция – вещь для описания и изучения очень удобная. Вот научные сотрудники из Русского музея за эту фикцию схватились и стали этот фантом «митёк» научно «овеществлять». И уважаемый мной Лев Всеволодович Мочалов, и менее уважаемый Александр Боровский, и совсем неуважаемая Катя Андреева, все они стали из этого поручика Киже делать генерала, как и в книге Тынянова. Как известно, поручик-генерал Киже был женат, у него даже дети были, но самого его не было. Так и «митёк», ему в Интернете и в книге, и в каталоге Русского музея существовать удобнее, чем в жизни. Не нужно вести там антиалкогольную компанию и придуриваться, что пьешь с каждым желающим, но только за его счёт. Это издержки виртуального образа – «русский Фальстаф периода «перестройки».
Такого Фальстафа вполне мог нарисовать своему духовному ученику Шинкарёву Игорь Константинов. Игорь Константинов – «игровой человек», артистичный, но при этом очень образованный, начитанный и таинственный. Учился он вроде бы в Театральном институте, одно время шатался в компании последователя Михаила Шемякина художника Андрея Геннадиева и, по рассказам очевидцев, при дуэли на старинных шпагах случайно заколол того почти до смерти на набережной Пряжки. Не знаю, в камзолах они были и треуголках, но шпаги были настоящие, не спортивные. Константинов жил напротив знаменитого сумасшедшего дома «На Пряжке» рядом с музей квартирой Александра Блока, и я познакомился с ним в «салоне» у Феликса Дробинского. Литературно-художественный салон ленинградского андеграунда был в доме, расположенном на другой стороне этой речки, на острове, за баней. И вот, как-то раз, после очередного литературного «камлания» в духе Достоевского с водкой и кислой капустой, когда пришло время расходиться по домам, и я надел свое длинное кожаное пальто и стал похож на памятник Дзержинскому на Лубянке, или на очкастый портрет председателя питерской ЧК Урицкого. И вот, тогда то я и увидел, насколько суггестивен Игорь Константинов. Он уже нашёл среди сваленной в угол одежды свое интеллигентского цвета пальтишко и натягивал его на плечи, всё ещё бормоча строчки Мандельштама про «шапку в рукав», как вдруг время сместилось, свернулось и поехало вбок, и перед ним, посверкивая стеклами и поскрипывая кожей, материализовалась ВЧК во всей своей театрально-образной сущности. Игорь пискнул и отпрянул в угол, а затем, как-то бочком, бочком протиснулся в щель двери и выскочил на холодный ноябрьский двор, на асфальт, припорошенный снегом. Мелко семеня, его маленькая фигурка с интеллигентским брюшком заметалась среди желтых фонарей по направлению к мосту через Пряжку. Летел снег по диагонали лампочек, закручиваясь у колес кубических почтовых фургонов, а по следам петляющего человечка неумолимыми шагами шло негнущееся кожаное пальто. На той стороне реки, за мостом чернела арка проходного двора, в котором можно было затеряться и спрятаться. Играя свою роль, я перешёл мост, стараясь изображать «шаги командора» и по какому-то наитию вошел в один из многочисленных подъездов этого большого, на три улицы двора. Это был самый тёмный и мрачный подъезд в углу двора. И там, за дверью, слева под лестницей на меня с ужасом смотрел съёжившийся Константинов. Откровенно говоря, тут я понял, что мы заигрались, и попытался выйти из роли. Но параноидальное колесо закатилось уже далеко, и любой мой жест и слово воспринимались в ранее предложенном контексте. Игорь выскочил на улицу, как бы выпрыгнув от ужаса из окна. Он перебежал двор и исчез в темноте деревьев.
У него была самая лучшая библиотека по истории советской литературы из всех, что я знал, особенно журнально-газетный отдел. У Константинова было такое сокровище, как подшивка «Литературной газеты» за всё время её существования. Он, нуждаясь в деньгах, распродавал кое-что, и я купил у него труды Бахтина и Тынянова. Но главное – он увёл от меня некоторых учеников туда, где, как ему представлялось, было искусство. И привёл их к художнику Гаврильчику, что было совсем неплохо, потому что Гаврильчик хорошо понимает в гротеске и всякого рода постмодернизме. Я на Игоря не обижаюсь, потому что отдал он их в хорошие руки. И вот эти «неверные ученики» привели меня в самом начале 80-х в ДК Кирова на выставку Шинкарёва и других в фойе кинотеатра «Кинематограф». В это же время в правом крыле ДК Кирова на Васильевском острове выступал молодой бард Александр Розенбаум. А с левой стороны, как всегда в Мраморном зале танцевал и занимался самодеятельностью рабочий народ Балтийского завода. И это было символично: так и шли Митьки дальше - с одной стороны эстрада, с другой – самодеятельность. А они посередине: и пляшут, и поют, и картинки рисуют. И теперь уже детей и внуков своих в Митьки записывают, и жен, и родственников, так как теперь слово «митёк» звучит гордо и можно хорошие деньги заработать на этом деле.

С утра выпил, - потом целый день свободен.

Народная мудрость

Все, конечно, читали о приключениях бравого солдата Швейка и восхищались тем, как он прикидывался идиотом. Да и кому в армию охота идти, особенно если война! Другое дело, если на празднике в честь ВДВ в тельняшках по Москве и Питеру, пивка поддавши, покуралесить. И Бог не выдаст – и свинья не съест. Швейк ведь тоже выпить не дурак, он славянских кровей, хотя фамилия у него смахивает на еврейскую. А уж пивка выпить и байки травануть, это любой чех, а не только Швейк горазд. Кроме того, им исключительно везёт на президентов – это умные люди и сплошь гуманисты, начиная с Масарика. Может быть, кто-нибудь не знает, но этому замечательному президенту стоит памятник даже в Сан-Франциско, в Голден Гейт парке в Розгарден, в Саду Роз. Томас Гарик Масарик там, в виде бюста на постаменте среди роз и кустов. Его дети и внуки тоже были порядочными людьми, хоть и занимали высокие государственные посты. С русской точки зрения это удивительный и необъяснимый феноменальный факт. И евреев он и не притесняли. Даже у мрачного Кафки не было проблем с национальным вопросом. И когда его спросили, как он относится к своему еврейству, то он беззаботно ответил, что об этом не думает, так как ещё не решил, как относится к тому, что он представитель рода человеческого. И был по-своему прав. Ну, в интеллигентах понятно, всегда можно было усмотреть что-то еврейское: очки носят, шляпы, книжки читают и даже пишут. А простые люди, такие как Швейк, демонстрировали миру самые лучшие качества славянского народа. Как известно, профессия у Швейка была самая замухрышная, он торговал собаками. – Профессия не из престижных, надо сразу признаться, и стать при этой профессии человеконенавистником – пара пустяков.
Через семьдесят лет после Швейка появились «Митьки». Митьки – видимо тоже человеки. «Митьки» тоже любят тельняшки надеть и выпить. «Митьки», ясно дело, в основном славяне. Не знаю, как насчет устного творчества, но кинофильмы про Штирлица и «черную кошку» они наизусть цитируют. Митьки любят использовать язык телесценариев, который в их устах становится русскими пословицами и поговорками. Они создали свой собственный язык из этого военного и лагерного жаргона. Вообще все мы жили в языковом пространстве между пивных ларьков и газетой «Правда». Перед Швейком и героями романа Ярослава Гашека иногда встают лингвистические проблемы, но они с честью выходят из всех языковых трудностей. Пьяный в дрободан фельдкурат Кац, обращается к Швейку:
«А почему у вас нет спичек? Каждый солдат должен иметь спички, чтобы закурить. Солдат, не имеющий спичек, является… является… Ну??
- «Осмелюсь доложить, является без спичек, - подсказал Швейк».

И они забавлялись, когда были помоложе, игрой в идиотов. Теперь, когда они постарели, им уже сильно придуриваться не нужно. Они играли в алкоголиков и «идиотов на почве алкоголизма». Ну, хотя бы взять эпизод, как пьяный Флоренский заснул в ванне с замоченным для стирки бельём, а его тёща, скульптор и доцент мухинского училища Н.Долинская, утром его в грязном и мокром белье обнаружила. Возможно, был такой единичный факт, но Шинкарёв произвольно возводит этот факт в закономерность по всем законам мифотворчества. Или в фильме о «Митьках» в Париже Митя Шагин, сидя в ванне, кричал, как в телефонную, в трубку от душа на митьковском жаргоне: «Алё-ё-ё! Деушка, а деушка! Ленинград дайте… Дык! Ну, елы, палы… Дык!.. Ёлы-ыы- палы»… Я при этом вспоминал подобные ситуации из мира кино, но и Швейка тоже:«К чести господина фельдкурата, будь сказано, что в казармы он не звонил, так как телефона у него не было, а просто говорил в настольную электрическую лампочку» - замечает Ярослав Гашек. Шинкарёв также пишет о том, как
Дмитрий Шагин, развивал идею говорения в различные «шмудаки» типа импортной кофеварки. Это он закреплял имидж малолетнего идиота Мити.
Швейку, так же как и потом «Митькам» подражали многие. Идиотизм сближает наши братские народы. Видно, такова славянская ментальность. Так же «Митьков» сближает с чехами то, что «митёк» не любит ругаться матом, как какой-нибудь панк поганый, неофашист несчастный. Митёк смотрит кино и телевизор, ходит на выставки, подпевает Борису Гребенщикову и т.д. История не оставила свидетельств, читает ли митёк книги, но буквы он знает – это точно. Чехи, между нами говоря, – очень симпатичный народ. Они те самые славяне, что изобрели наш алфавит «кириллицу» ещё в 863 году, но сами «кириллицей» не воспользовались, а другим отдали, - болгарам, русским, сербам. Пользуйтесь, говорят, на здоровье, а мы сами как-нибудь латинским шрифтом обойдёмся. Лично я их ещё уважаю за то, что они к своим евреям относятся как никто. Уважали евреев, и поэтому те любили в Чехии селиться с незапамятных лет. Чехи создали в Праге, в самом центре города, рядом с университетом единственный в мире Государственный Еврейский музей: семь синагог и древнее кладбище. Это, конечно, приятно.
Йозеф Швейк – человек исключительно доброжелательный мягкосердечный. И это не только гены такие, но это у него профессиональное. Я уже упоминал, что основное его занятие сродни свободным профессиям и искусству – он торговал собаками, и чтобы их продать в хорошие руки сочинял им родословные. А это, понятное дело, творческий труд. К кошкам он, наверное, тоже хорошо относился и даже пытался подружить кошку поручика Лукаша с канарейкой. Эта попытка окончилась трагически для канарейки, но и кошка тоже недолго после этого жила:«Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, что вы лишились кошки. Она сожрала сапожный крем и позволила себе после этого сдохнуть. Я её бросил в подвал, но не наш, а в соседний. Такую хорошую ангорскую кошечку вам уже не найти. – Добрые невинные глаза Швейка продолжали сиять мягкой теплотой, говоря о полном душевном равновесии». Сравните этот милый разговор с примерами ласковых словесных издевательств над друзьями Дмитрия Шагина, приведёнными Шинкарёвым в книге «Митьки». Мне нравятся люди, лица которых сияют лаской и теплотой, даже если при этом они сообщают вам неприятные новости. Как свидетельствует книга Шинкарёва: «На лице «митька» чередуются два аффективно поданных выражения: граничащая с идиотизмом ласковость и сентиментальное уныние». Да, сильно видать в своё время этот Шагин Шинкарёва достал.
Но психическое состояние Швейка отражает органичность его натуры. Он целостен в своей придурковатости и безмятежном тихом оптимизме. Он остается самим собой в разных ситуациях и местах: в полиции, в суде, в кабаке, в казарме, на войне и в мирной жизни. Он не симулирует идиотизм, он понимает, что ему не избавиться от участия в бессмысленной бойне, и он ведёт себя, как фаталист. Тем не менее, рассказы о способах симуляции различных болезней, в том числе и душевных, вызывают у него неподдельную заинтересованность и сопереживание.
- Я знаю одного трубочиста из Бржевнова, - заметил другой больной, - он вам за десять крон сделает такую горячку, что из окна выскочите.
- Это всё пустяки, - сказал третий. – Во Вршовицах есть одна повивальная бабка, которая за двадцать крон так ловко вывихнет вам ногу, что останетесь калекой на всю жизнь».

Митьки по сравнению со Швейком – беспринципные эклектики. И язык их возник эклектически, и искусство поведения имеет характер соединения различных стилей поведения.
Играли они в эти дурацкие игры лет пятнадцать и сильно заигрались. Но народным российским сознанием, откровенно говоря, были восхищенно восприняты. Народ сначала до конца не разобрался в их сущности и принял их за полных идиотов. Но «Митьки» гораздо сложнее. Например, у многих из них высшее образование. А это уже говорит о некоторой сложности образов. Они стали национальными героями, потому что в России дураки всегда герои фольклора и народного эпоса. Доигрались до эпоса!

Не дурак, а родом так.

Не правы те, кто говорит, что беда России – это дураки и дороги. Вернее, они правы только наполовину, на ту где про дороги. А дураки для России благо и спасение. Вот, например, «Митьки» так и задуманы – придурками, но себе не во вред. Они ведь даже в армии не служили. Не все, но некоторые. Самый главный носитель духа русскоязычного молодёжного движения «митёк» Вася Голубев в армии служил. И именно поэтому глубоко мыслящая общественность за актёрскими ужимками и художественными прыжками Мити Шагина и Флореныча проницательно видит носителем «митьковской» ментальности именно Васю Голубева, портрет которого в военной фуражке по праву украшает всемирный Интернет. Конечно, миф создавался Шинкарёвым на основе более «фактурных» (как говорят в кино) Дмитрия Шагина и Александра Флоренского. Однако именно Васе Голубеву принадлежит идея сделать серию известных своей душевностью и добротой гравюр, в которых была установлена точка зрения «митька» на мир: «Митьки отдают Ван Гогу отрезанные уши», «Митьки отнимают у Маяковского пистолет», «Митьки награждают Брежнева ещё одной медалью Героя Советского Союза». Митьки только и делают, что беспокоятся о благополучии других. Вот и Вася Голубев изначально милосерден. Если внешность Шагина стала графической эмблемой «митьковизма», то Голубев уловил нерукотворный символ. – Духовную сущность загадочной славянской души. И не зря, ту же идею с отгрызенным ухом через пятнадцать лет Шагин пытался всучить боксёру Холифильду. Шагин – не художник, он по другой части, он актёр, играющий самого себя так, как ему про него объяснили друзья. Он воплощает имидж пофигиста.
А вот если бы мне довелось иллюстрировать «Приключения бравого солдата Швейка», я бы взял за основу образа Васю Голубева, и внешность, и то, что внутри. Однако это моё личное мнение о роли В.Голубева в создании имиджа «митьков» и я никому его не навязываю. Но и спустя пятнадцать-двадцать лет после моего знакомства с их творчеством я считаю, что наиболее оригинальной и художественно цельной была эта его графическая серия. Все остальные иллюстрации и интерпретации других авторов я считаю относящимися к искусству оформления, к дизайну, к интерпретациям интерпретированного. Больше того, иногда мне кажется, что некоторые Митьки придуриваются не совсем бескорыстно и иногда играют в идиотов по необходимости, а не из любви к искусству. Если не симулировать игру в живописцев и художников поведения, рискуешь потерять здоровье и деньги. Они действуют наподобие тех хитрожопых мужиков браконьеров из села Путим в Чехии. Браконьеры, как рассказывает Швейк, ловят рыбу в пруду, без разрешения. Сторож каждый раз стреляет им в задницу нарезанной щетиной с солью. Но им хоть бы хны – у них в штаны засунута жесть. Митьки прикрывают свои художественные задницы театрализацией.
Любимое дело Швейка – стать в угол и прикинуться веником. Мол, я – не я, и вообще не знаю, о чём вы здесь толкуете:«Если что и произошло, то это чистая случайность и промысел Божий, как сказал старик Ваничек из Пельжгимова, когда его в тридцать шестой раз сажали в тюрьму».

Будь проще и народ к тебе потянется.

Из инструкции работнику райкома.

"Митьки" - это движение. Во всяком случае, об этом они сами все время говорили.
Лично я не перестаю этому, так называемому "движению" удивляться. Посудите сами: впервые услышал я это слово в самом начале 80-х годов, до перестройки, когда меня и моих друзей пригласили на одну из многих, так называемых "квартирных" выставок в районе ленинградских новостроек. Ну, выставка, как выставка. Картины по стенам одна на другой. Живопись, правда, хорошая. Это, - говорят - бывшие студенты-мухинцы после армии на работу не могут устроиться, вот и бесчинствуют. И, правда, какие-то младо бородатые личности в тельняшках и полупьяные по углам кучкуются. Но из горла не пили. Чего не видел, того не видел. И вообще в квартире стаканы были - было из чего пить. Все культурно, хотя афганская война в самом разгаре, матом никто не выражается, громко не говорит, девушек за выступающие части тела никто не хватает. Сразу видно, что с высшим образованием ребята. На дембелей не похожи совсем. И самое главное, повторяю, живопись у них очень неплохая. Умение рисовать и писать красками было определяющим для истинного "митька". А образ жизни, - художественность поведения, внешность с бородой и тельняшкой - хоть и важны, но не главное. Вот, например, Ваня Сотников, - и происхождение приличное - из художественной семьи, и борода, и поведение, и был на первых порах с "Митьками", а рисовать не умеет, и пришлось перейти в другое художественное объединение, в "новое дикие". Они там коврики из тряпочек клеют, кошек и собачек треугольниками рисуют, пляшут и поют в кинофильме "Асса" и т.д. И даже знаменитый Борис Гребенщиков, хоть и признается "Митьками" за своего, и даже свою сладенькую живопись вместе с ними выставляет, но все-таки не совсем полноценный член, так как не простой. БГ - профессионал. Мне лично нравятся его стихи из романтического цикла про Иннокентия. И стихи эти тоже «не просты», так как для настоящего «митька», они сильно ироничны.
Иннокентий на заводе

Иннокентий глядит на токарный станок
Восхищённый круженьем детали.
Искрометная стружка летит между ног,
Раздается визжание стали.

Одинокие токари бродят гурьбой,
Аромат источая мазута,
Иннокентия видят они пред собой.
Назревает кровавая смута.

Иннокентий от них отбиваясь сверлом
За переднею прячется бабкой.
Он под самую крышу взлетает орлом
И кидает в них норковой шапкой.

Отродясь не видали такого в цеху –
Токарь шапкою наземь повержен!
Иннокентий как птица парит наверху
Вероломством рабочих рассержен.

Там, где пели станки – всё в руинах лежит.
Иннокентий безмерно страдает.
Он то волосы рвёт, то куда-то бежит…
На плече его ворон рыдает.
Производственная, рабочая тематика, конечно, близка «Митькам», так как некоторые из них работали парокательщиками, а некоторые сторожами, как знаменитый по песне БГ сторож Сергеев. Возможно, что кто-то пытался работать на заводе, как Иннокентий, хотя это вряд ли. – Армию же «Митьки» старались закосить, и частично это удавалось. Но некоторые, даже после мухинского училища, туда загремели.

Ныне полковник, а завтра покойник.

…Прилетела из Петербурга в Москву,
а там, представляете! - там со всех сторон,
из всех ларьков слышатся "Митьковские песни".

Из разговора.


Швейк, как известно, не хотел воевать, но только придуривался таким идиотом, который так и рвётся в армию. Ну, разве не идиотизм, придти на призывной пункт на костылях! Ясно, что патриотом он не был, но забавлялся игрой в идиотизм. Митькам – слабо такое. Этот народ может только повторить вслед за вольноопределяющимся Мареком из «Швейка»: «Гордость предшествует падению. Что слава? Дым. Даже Икар обжег себе крылья. Человек-то хочет быть гигантом, а на самом деле он – гавно». Митьки тоже философствуют на темы тщеславия, сооружая миф о настоящем художнике, с той же страстью, что советский человек строил миф о «настоящем человеке». И если Швейк прикидывается идиотом по необходимости, то Митьки играют в придурков просто из любви к искусству. Швейк тоже не хотел никого побеждать, и когда возникла возможность, быстренько сдался в плен.
Народные песни на любимую военную тематику исполняются Митьками исключительно в тельняшках и транслируются из динамиков на вещевых рынках бывших городов-героев. Не сегодня-завтра эти песни зазвучат не только на «барахолках», но и во время первомайских празднований вплоть до дня Победы. Особенно всем полюбилась песня про «…танки грохотали, солдаты шли в последний бой, а я молоденький мальчонка, лежал с пробитой головой».
Швейк с дружками тоже любил петь военные песни. Это понятно, - в них идиотизма даже больше, чем в песнях про любовь.
Мы солдаты молодцы,
Любят нас красавицы,
У нас денег сколько хошь,
Нам везде прием хорош…
А «Митьки» поют о том же – «На побывку едет молодой моряк, грудь его в медалях, ленты в якорях». В военных песнях всегда пелось о верности присяге и Родине, о тяжелой и славной солдатской доле, о геройской смерти – «Врагу не сдается наш славный «Варяг», пощады никто не желает».
Швейк героически выдерживал все тяготы армейской жизни» «Не щади меня, - подбадривал он палача, ставившего ему клистир, - помни о присяге».

Всей удали у него – что за ложкой потеть.

Митёк гордится своим дилетантизмом. Вернее, гордился. Теперь другие времена и другие песни. Митёк стал зарабатывать на своём имидже. Хотя понятие "движение Мить ков" довольно широкое и туда могут входить люди разных возрастов и художественных ориентаций, но все-таки, как отметил Владимир Шинкарев, "под митька подделываться - себе дороже встанет. Но если можешь быть митьком - будь им". Митьки получали свое образование через телевизор. Некоторые учились в Университете, некоторые в ЛВХПу им В.И.Мухиной, некоторые нигде не учились, только смотрели телевизор. Ну, ещё, может быть, газеты читали. Вот Швейк регулярно читал газеты, особенно одну, - «Народная политика», которую все называли по-свойски «сучкой». Что в газетах можно вычитать во времена цензуры? – Только то, что поднимает боевой дух. Но иногда начальство запрещало даже такое чтиво. Эффект получался обратный: «В солдатской лавке запрещено было даже завёртывать в газеты сосиски и сыр. И вот с этого-то времени солдаты принялись читать. Наш полк сразу стал самым начитанным» - вспоминал Швейк. Знало начальство или нет, но такие запреты создавали «Эффект от противного». Художники-нонконформисты об этом прекрасно знают. Потому они знают, что испытали на себе силу рекламы не официальных, а запрещённых и заглушаемых в Советском Союзе враждебных радиоголосов. Рекламу нам делали «Голос Америки» и ВВС, «Свобода» и «Немецкая волна», которые народ всегда слушал втихаря и доверял их вкусу несравненно больше, чем отечественным радио и телевидению. На такие выставки выстраивались большущие очереди. В результате, пользуясь общим ажиотажем, чаще всего продавали картины очень слабые и непрофессиональные художники, особенно, когда их начинали упоминать в негативном контексте официальные органы печати. Как мне представляется, КГБ тоже знало силу «эффекта от противного» и пользовалась этим в своих целях.
«Отлученный от груди, как говорится, - вставил Швейк, - уже из бутылочки сосет, господин капрал»…
Меня же сильно насмешил рассказ моих учеников из 190 школы(2) о том, как в середине 70-х годов директор школы, видно полный идиот, чтобы сохранить целомудрие учениц старших классов и напугать, собрал их. Собрал он этих старшеклассниц, выстроил, и перед строем объявил девушкам, что к ним придет новый преподаватель рисунка, молодой и талантливый мужчина, что зовут его Борис Борисович, что он хотя и неказист внешне, но большой любитель женского пола, и что девочки должны опасаться за свою девичью честь. Естественно, что, общаясь с ним на подготовительных курсах после школьных занятий, девицы стали засыпать учителя записочками о встрече и вешаться на Б.Б. просто гроздьями. А он знать не знал – с чего бы это, и только радовался такому везению. Вот была ему лафа. А другим преподавателям, ничего не оставалось, как пойти в рюмочную на Моховой и напиться. Правда, тогда в школе учились и послушные дуры, вроде Кати Кусковой, которая всё, что скажет дирекция, воспринимала, как руководство к действию, и до седых волос верит этому и говорит, о том, какой Б.Б. подлец и негодяй. Через три-четыре года, когда забеременела очередная ученица, Б. Б. перевели в Мухинское училище на кафедру рисунка, а меня взяли на его место.

Рады бы заплакать, да смех одолел.

Чехи – народ очень оптимистический, любят юмор и чувство жалости к отвлеченным понятиям вроде родины. Человечество и т.д. они от себя отгоняют поганой метлой. Когда швейка поймал бдительный сельский жандарм, принявший его за русского шпиона, то этот жандарм-патриот поинтересовался мнением Швейка о Чехии. Швейк излагал так, как и положено:«Мне в Чехии всюду нравится, - ответил Швейк, мне всюду попадались славные люди». И это правда. Швейк любит свой народ. Какая-нибудь драка или кража в счёт не идут. Даже находясь в тюрьме, он пытается найти что-то хорошее в плохой ситуации, оценить комфорт тюремной камеры:«Здесь недурно, - пытался завязать разговор Швейк. – Нары из струганного дерева».
И хотя на родине Митьков чувства заброшенности ни у кого не возникало, так как все были под наблюдением и в коллективе, но Митьки не такие оголтелые оптимисты как Швейк. Зато Митьки, в отличие от чехов в еде неприхотливы. Это большое достоинство. Особенно в глазах жён. Митёк может питаться одними только плавлеными сырками и дешёвыми пряниками. Однако, некоторые из них (по всему видать ещё не женатые) более «изысканы», и приготавливают впрок блюдо из зельца, хлеба и маргарина «Столовый». И может быть, от этого у них часто бывает философический настрой, сопутствующий, как известно, поносу. Зато они более интеллигентны, чем чешские солдаты. Если чехи в лице вольноопределяющегося Марека считают, что«Человек некультурный терпим в быту, в любом обыкновенном роде занятий, но в поваренном деле, без интеллигентности пропадёшь», то митёк не совсем индифферентен ко всяким диссидентам, интеллигентам и другим «паршивым овцам» в самом передовом и прогрессивном русском стаде. Он и сам из таких, но маскируется под простой народ – так проще выживать. Интеллигентов ведь не любят ни российские дембели, ни старые чешские капралы. Они сразу вышибут из тебя всякую интеллигентность в зародыше, заставляя «придурков» падать в грязь по команде «ложись-встать, ложись-встать!».
Лёгкая грусть и светлое уныние соответствуют философически настроенным «художникам поведения». Как всякий художник, они обращены к вечности, но как актёры жизни и художественного поведения, они считают, что красота должна быть во всём. А в грусти – тем более. Митькам нравятся красивые элегические позы в духе Сергея Довлатова. Они при этом, кокетничают своими тельняшками, бородами и фатализмом. «Митьки» могут с полным правом сказать вслед за вольноопределяющимся Мареком:«Гордость предшествует падению. Что слава? – Дым. Даже Икар обжег себе крылья. Человек-то хочет быть гигантом, а на самом деле он – дерьмо».
В одной этой фразе уместились все декларации ранних «Митьков». Видно Шинкарёв хорошо читал Ярослава Гашека, или Игорь Константинов ему это внушил после прочтения Швейка, а может вообще это носится в атмосфере славянства, изредка сгущаясь и проливаясь философским дождичком. Тем не менее, Митьки философствуют на темы тщеславия, сооружая миф о бедном герое-художнике в духе парадоксальной эстетики, граничащей с идиотизмом:«Митьки уже потому победят, что они никого не хотят победить… Они всегда будут в говне, в проигрыше…(шепотом). И этим они завоюют мир». И идя исторически глубже, к Мареку-Швейку, а затем и к Брейгелю они широко используют образ злосчастного Икарушки, который завоевал мир, хотя у него только «бледные ножки торчат из холодной зелёной воды». Кротость Швейка известна всему грамотному человечеству, и Митьки используют эту черту для создания своего имиджа. Но если имидж Швейка – кроткий солдат перед зверствующими офицерами, то Митьки расширяют это понятие, введя актуальный для русской армии термин «дембель». В старой русской армии никаких «дембелей» не было, и эталоном армейского отчаяния и самодурства на этой почве, всегда служила картина Федотова «Анкор, ещё анкор». Это та картина, где беленькая собачка без устали прыгает через чубук офицерской трубки. Митьки, прежде всего, отмечают мрачный романтический юмор и театрализацию процесса издевательств над первогодками: «Дембель любит лечь на койку и приказывать: домой еду! Тотчас несколько солдат первого года службы должны схватить специально припасённые березовые или еловые веники и что есть духу бежать вокруг койки, плавно покачиваемой двумя другими солдатами. Эта процедура вызывает в дембеле представление о деревьях, мелькающих в окне поезда, который везёт дембеля домой».
Как правило, Швейк философствует, когда наказан. Кроткий Швейк склонен прощать не только своих угнетателей, но и вообще род человеческий: «Без жульничества тоже нельзя, - возразил Швейк, укладываясь на соломенный матрац. – Если бы все люди заботились только о благополучии других, то ещё скорее передрались бы между собой».

Бить дурака - жаль кулака.

Странное дело, но успеху живописцев-митьков в самой большой мере содействовали знаменитые русские рок-музыканты: Виктор Цой, Гребенщиков, Кинчев, Шевчук, Курехин и др. На мой взгляд, именно они определили столь широкую популярность Митьков среди молодежи всех советских республик и позволили говорить о них как о "движении".
Стали к ним искусствоведки из Москвы ездить, писать о "массовом молодежном движении. Вот, например, что писалось о них в самом серьезном художественном журнале: "Митьки" - это и группа художников, объединенных творческими принципами, и вместе с тем - целостная культура со своей философией, со своим образом жизни. Вне этого широкого контекста их просто невозможно воспринять. И если в своей живописи "Митьки" - "старые-новые", "берут всю культуру махом под покровительство". Они и ориентируются, скорее всего, на разработку и утверждение традиций, стилизации в духе нового примитива, то жизнетворческая их деятельность впрямую связана с новой культурой восьмидесятых годов."(3)
Да... Жизнетворческая их деятельность, конечно, была крутой. Правда, человек, который прочтет самую главную их книгу, найдет указание на то "Почему митьковская культура тем не менее пока не идет семимильными шагами." - "А потому что некогда... Митьки очень добрые, им не жалко друг для друга и последней рубашки, но одно непреодолимое антагонистическое противоречие раздирает их: им жалко друг для друга алкогольных напитков". Митьки добрые, они бы всем и каждому подарили бы то, что самим не жалко. Сейчас, они даже выпивку подарили бы, так как участвуют в антиалкогольной компании начальства и Русского музея. И они бы всем подарили по бутылке, отказавшись и оторвав её от собственного горла, потому, что у них теперь имидж другой. Правильный имидж, чтобы изменить лицо молодёжного движения. Одно плохо: став ручными и управляемыми, они отдали свою «социальную нишу» скинхедам и новым фашистам. Но в этом уже не они виноваты.
1. Об особенностях этого художнического быта я уже писал в №11 (2001 год)
2. Школа при Мухинском училище, где учились рисунку и живописи некоторые Митьки и их «сестрёнки».
3.Е.Бобринская, Н.Гурьянова. Экспозиция в Гавани. Творчество. 1989, # 7



Выставка и выпивка «300 лет Петербургу»

Празднование 300 летней годовщины Петербурга не миновало и Калифорнии.
Я на выставку «300 лет Петербургу» представил портреты петербургских певцов. Ещё в ноябре 2002 года я нарисовал углем на бумаге портрет солиста Мариинского театра С-Петербурга Заслуженного ариста Виктора Черноморцева в роли Альбериха из оперы Вагнера «Золото Рейна». Портрет понравился артисту, и я решил продолжить работу и сделать рисунки пастелью и сангиной на бумаге тех певцов и певиц, которые запомнились мне в том или ином образе.
Однако нужно подробнее сказать о выставке и праздновании 300-летия Петербурга в Сан Хозе (Силиконовая долина).
Слава Илье Центнеру и его помощникам Лене Сандлер, Гале Балон, Ире Зотовой и другим, воплотившим замечательную идею в жизнь! Народу собралось в индийском ресторане в Сан Хозе много, но могло быть ещё больше, хоть билеты были дорогие: «Так что располагайтесь на этих столь трудно и дорого доставшихся местах, наполняйте бокалы и пусть первый тост будет – что делать, американским: Happy birthday to Piter” – кричал со сцены потомственный одессит Борис Владимирский. Большинство народа, которые с билетами и за столами, - ленинградцы, а бригада культурного обслуживания, конечно, южане, из Украины. Каждый одессит – И швец, и жнец, и на дуде игрец – они любят Петербург и готовы для жителей этого города петь и плясать до утра за небольшую плату.
По стенам были развешены картины бывших ленинградцев, ныне живущих в Израиле и Калифорнии. Напряженка была с картинами на петербургские темы, так как подавляющее большинство художников, давших работы на выставку – Абезгауз, Гуревич, В.Витковский и другие, спокон веку разрабатывали еврейскую тематику. Были ещё какие-то абстракции и случайные работы случайных авторов. Неразбериху в авторах внесла ещё и странная развеска всех художников вперемешку на одной стене. Правда, большой индивидуальностью стиля работы этих художников не отличались. Поскольку картинки были, к тому же, одной степени сделанности, когда пейзажи напоминали дамские иллюстрации из детских книжек, а люди имели кукольный вид, (что тоже всегда нравится дамам), то различить где Миша Иофин, а где девушка по фамилии Липшицер, где Абезгауз или какие-то другие «наивныё» с национальным еврейским уклоном (чьих фамилий не помню), было невозможно. Более-менее можно было отличить стиль Гуревича, ну да он же, в отличие от вышеназванных, ведь Мухинское закончил. Так что в «сплошной развеске» все мелкие различия стиля терялись. Тем более, что и тематика одна и та же – театрально-еврейская. Те, кто висели отдельно от общей кучи-малы, очень выигрывали, например Гаррик Элинсон из Монтерея. Правда, во время застолья выяснилось, что специально пригласили какого-то художника с петербургскими пейзажами из Питера, и вывесили его отдельно, возле кухни, но эти пейзажи можно было писать где угодно, хоть в республике Тува или Коми. Например, в середине картины торчит, как пугало на огороде Медный всадник с открытки, а вокруг всё замазано романтической серо-белой краской сверху вниз, как забор с подтёками. Где Сенат, где Синод, где Нева и вообще, что вокруг, разобрать невозможно. В подобном разухабистом стиле были выполнены ещё три-четыре холста. Этакий неоакадемизм. Картинки в таком стиле можно часто встретить на американских гараж-сейлах. Здесь такое было модно лет тридцать назад. Но только вместо Медного всадника – кораблик или хижина в корейских горах. Так что непонятно, зачем его было так далеко везти вместе с картинами.
Однако народ за столами со «Столичной» и калифорнийским вином выглядел довольным, особенно когда выходил на улицу покурить и побеседовать с теми, кого давно не видел. После водки с блинами и с икрой, разварной картошечки с укропчиком и красной рыбкой, а особенно, когда Галя Балон напомнила про блокадную пайку хлеба, - так было хорошо насладиться мирным калифорнийским солнышком, побалдеть среди пальм и олеандров. На эстраде пели русские романсы, показывали документальные фильмы о любимом городе, погода была солнечной и тёплой. - Вандефул!!!
С днём рождения, Петербург!



Пятеро из Питера

Выставка группы «Санкт-Петербург» в Сан Франциско в 1994 году.

В Сан-Франциско, в районе улицы Кастро, недалеко от того места, где развевается громадный флаг всемирного центра геев и лесбиянок, в Белчер Студио Галери открылась выставка пяти питерских парней. Три живописца и два фотохудожника назвали себя гордо «Группа «Санкт-Петербург». Как сказал поэт «Красивое имя - высокая честь» – и хотя участники выставки жили в Ленинграде и уехали в эмиграцию из него, а не из Петербурга, вполне возможно, что все они в большей или меньшей степени соотносятся с тем феноменом, который вошел в художественный обиход под названием «Петербургская культура». Я отмечу только главные, на мой взгляд, черты этой художественной культуры: тяготение к условности изображения, ироничность отношения к миру, театрализация. Поскольку живописцы в свое время участвовали в выставках нонконформистов, то ясно, что представляют они не официальщину, а передовой ленинградский андеграунд.
Как соотносится специфика петербургского стиля с творчеством каждого из участников выставки? Как вписывается эта выставка в современное искусство Запада?
И главное – отвечают ли эти художники ожиданиям американской публики?
Чернозем питерской культуры в последние годы значительно отощал: самые активные художники кочуют по Европе и Америке в поисках заработка, кто-то эмигрировал в Израиль или США, многие, лишившись заказов Худ фонда, перешли на подножный корм. Но пока существует Эрмитаж, Русский музей, Академия Художеств и Училище бывшего барона Штиглица им. Мухиной, можно надеяться не только на «цветочки» петербургского авангарда, но и на «ягодки». Выставка в Белчер Студиос галерее предлагает русско-американским зрителям тех художников, кто решил, что их счастье – на Западе. Четверо из них: живописцы Алек Рапопорт и Михаил Иофин, фотографы Дмитрий Кириллов и Михаил Лемхин присутствовали на открытии, пятый же, живописец Владимир Видерман отсутствовал по причине дороговизны авиабилетов Петербург-Сан-Франциско. Но мысленно он был здесь, и с нами, и возможно, был единственно трезвым из всех причастных к выставке. - Как удовлетворённо утверждает русско-американский зритель: выставка удалась! Нужно сразу сказать, что с работами Алека Рапопорта, Владимира Видермана, Михаила Иофина и Михаила Лемхина я был знаком и раньше, ещё во время жизни в Ленинграде.
Наиболее известно мне творчество Владимира Видермана и его стиль за двадцать лет мало изменился. Мы оба закончили одно и то же отделение ЛВХПУ им. В.И.Мухиной, я раньше, он на три года позже, и если употребить мухинский сленг, то можно сказать, что в его живописи звучит «смурная» нота некоего сумеречно-тускловатого оттенка. Раньше, во времена газо-невских выставок его искусство было беспредметным, но как только началась эпопея поступления его в секцию графики Ленинградского союза художников, так, конечно, предметы становятся в его картинах более узнаваемы. Я сам прошел этот путь несколько раньше и не могу сказать, что от этого живописный стиль изменился. Отнюдь, – только цвет у Видермана становится ярче, но, в то же время, в силу активного занятия литографией в мастерских ЛОСХа, цвет становится и более «открытым», до примитива. Такова плата за работу в графических техниках. С другой стороны, неопределённость его сближенных между собой переходов цвета, тонких валёров в прошлом отвечали неопределённости отношения к предмету: он то появлялся, то исчезал, и, в общем, создавалась эта призрачная, «смурная» атмосфера. Работы представленные на сан-францисской выставке относятся к тому, к прошлому периоду его творчества. Неопределённость отношения к предмету, поиски адекватного предмету знака подвигают художника к составлению набора вещей, вернее, их отражений, к составлению синтаксиса очертаний. Петербург влияет на Видермана не прямо, а опосредовано, он не изображает архитектурные ансамбли, но передает условную атмосферу города.
Молодой живописец Михаил Иофин всегда тяготел к конкретности, реалистическим подробностям городских ландшафтов и коммунального быта, приправляя это изрядной долей общепринятой ностальгии. Эта ностальгия может у него случиться по разным поводам, - по былому величию обшарпанного Ленинграда или детских воспоминаний еврейско-российского быта. Узнаваемы архитектура города, подворотни и дворы, двери, окна и предметы убранства комнат в доме, у которого может быть одна стена стеклянная, как в аквариуме. А с другой стороны, это как бы задник и кулисы некоего бесконечного во времени и пространстве театра, который нам представляет художник. Персонажи этого зрелища нам известны: они сошли с картин Эрмитажа, вышли из домов на улице Воинова и Фурманова и соединились вместе в картинах Михаила Йофина, действовавшего по режиссёрским указаниям старших товарищей - Владимира Вильнера и Александра Тышлера. Миша Йофин как бы объявляет себя наследником их театрально-графической традиции. Его поднимает вверх и несёт неведомо куда, вырвавшийся на свободу «театральный» инстинкт. Энергия и настойчивость, с которой проявляется этот инстинкт, завораживается и убеждает. Зрителя убеждает напор театральных реминисценций, но, к сожалению, не их новизна; их количество, но не их качество; дотошность рисунка, но не тонкость живописи. И вообще, это не живопись в общепринятом, традиционном смысле, а некое современное отношение к материалу, когда раскрашенная масляными красками картина своим главным назначением призвана удивить и озадачить зрителя. Это рассказы без фабулы, но с иронической надписью на двух языках. Например, - “Somewhere in Europe”, «Где-то в Европе». Эти картинки интересно рассматривать, они камерны и будут хорошо смотреться у вас в кабинете. Картины Михаила Иофина лежат в русле модернизированной петербургской традиции «Мира искусства».
Другую петербургскую традицию, традицию, имеющую социальную направленность в жанровой картине продолжают работы наиболее опытного и известного художника Алека Рапопорта. Девять его работ образуют живописное панно на главной стене выставки. Эти панно отражают его восприятие городской жизни в Сан-Франциско. Эта жизнь увидена глазами художника-иностранца, она не лишена для него экзотичности и художник обостряет свою точку зрения тем, что как бы видит эту жизнь в сферическом зеркале проезжающего по улице автомобиля. Рапопорт в своё время организовал группу ленинградских еврейских художников «Алеф». Однако в эмиграции интерес к еврейской жизни сменился интересом к христианским ценностям. В его живописи также видны изменения, и они видны в представленных на этой выставке работах, написанных с 1984 по 1994 год. От грубовато-примитивного, наполненного автобиографическими мотивами «Бродяга и желтый автомобиль» художник приходит к устоявшейся экспрессии работ последнего времени, таких, как «Женщина в красной юбке».
Живопись Алека Рапопорта ориентирована на большие стены, она рассчитана на восприятие с достаточно большого расстояния – и по характеру крупного мазка, и по обобщенности образов, и по общественной значимости тем. Если зритель, рассматривая камерные картинки Иофина, склоняется к ним, как бы обнюхивая, то живопись Алека Рапопорта «не нюхают». Как и в каждом монументальном произведении в этих картинах присутствует некоторая заданность обобщений, но всё это лежит в рамках монументально-пластического подхода к картине.
Совсем другой характер бытописательства можно заметить в фотографиях Дмитрия Кириллова. В работах этого автора на темы питерской жизни присутствует набор «русских тем и сюжетов» и некоторые из них занимательны. Они будят ностальгические чувства узнаванием знакомых подробностей и аксессуаров жизни из нашего недалёкого прошлого. Однако, когда объектив его фотоаппарата направлен на американскую реальность, то, на мой взгляд, художественный отбор ещё не сделан, только перечисление более или менее интересных подробностей. Как положительную особенность автора, можно отметить то, что Дмитрий Кириллов экспериментирует в своем творчестве, и это естественно для его основной профессии – он физик. Можно надеяться, что он ещё выйдет на свою дорогу.
Пятый участник выставки, маститый Михаил Лемхин – известный мастер фотопортрета.
В Петербурге с середины Х1Х века, чуть ли не со времен возникновения фотографии существовало своеобразное отношение к фотопортрету, как к живописной картине. Известными фотографами становились выпускники Академии Художеств, а студенты подрабатывали ретушерами фотографий. Если, например, снимались групповые портреты со многими участниками, то портретируемые располагались, как на академической многофигурной композиции. Я не думаю, что это была чисто русская тенденция, – везде в мире снимки служили подспорьем и основой для портретов маслом на холсте. В так называемом, психологическом портрете больше всего ценилось проникновение в душевный мир портретируемого, демонстрация его интеллигентности, если он мужчина, и красоты, если это женский портрет, и любой портрет должна была окутывать некая таинственность. Истоки этой таинственности лежали в самом чуде фотопроцесса: имперсональный глаз объектива, шевеление фотографа под черной тряпкой, неожиданная вспышка магния, проявление и чудесное появление на белом листе твоего лица.
Вот такие ассоциации клубились в моей голове, когда я рассматривал фотопортреты Михаила Лемхина. Что меня подкупает в этих портретах - в них нет натужности, нет заранее подготовленной оценки социальной значимости портретируемых – она, эта значимость, со временем прочитывается естественно. Это умные и интересные, (каждый по-своему), люди. Автор, снимая их, как будто хочет разобраться на досуге, потом, долго вглядываясь в них, - почему они такие. Они ему интересны и его интерес передается нам. Это главное, – а фототехника и всякие формальные ухищрения отходят на второй план и, в общем-то, не отвлекают наше внимание от главного. «Умный художник, Михаил Лемхин», - думается мне, после просмотра его работ.
Знакомясь с этой выставкой, радуясь, когда нахожу, что-то знакомое в чертах «Петербурга – Сан-Франциско», расчесывая свои ностальгические царапины, я в то же время не могу не задуматься над болезненным для каждого художника вопросом: «А как они здесь прижились? Отвечают ли они своими картинами тому, чего от них, от людей петербургской культуры ожидают американские арт-критики и коллекционеры?» То есть я невольно примерял к себе их опыт выживания, врастания в новую почву. Ведь здесь совсем иные качества, чем в Европе обеспечивают успех художника! За примером далеко ходить не надо: в коридорах и закоулках Белчер Галери устроители выставки поместили на стенах нечто вроде картин из макаронных изделий, крашенных кукурузных и иных зёрен. В любом дворце культуры в Ленинграде были такие умельцы, творцы изделий из соломки и лыка, гороха и овса. Их воспели Ильф и Петров в «Золотом телёнке» и я думал, что это давно прошедший этап изобретательства в живописи. Ан, нет, жив курилка и, наверно, пользуется успехом! Ну, хорошо, от своего примитивного соотечественника американцы ждут эпатажа, а чего они ждут от этих пятерых парней, обладающих европейской визуальной культурой?
- Не знаю. Но уверен, чем больше поделок из съестного, из макарон, аляповато раскрашенных акриликой, тем серьёзнее на этом фоне воспринимаются русские художники, действительно любящие искусство и продолжающие европейские традиции.


Выставка из подполья

"7 молодых графиков из Ленинграда" в Праге в 1968


Мало кто знает в России, а вернее, знает только ленинградское КГБ, что во время чехословацких событий 1968 года в Праге состоялась выставка молодых ленинградских художников, студентов ЛВХПУ им. В.И.Мухиной, которая называлась "7 молодых графиков из Ленинграда". В Праге в это время стояли советские танки, шла стрельба и аресты, а в Пражском университете состоялась эта выставка. Хотя в плакате и буклете выставки заявлено было 7 человек, графические работы троих художников, посланные по почте, не дошли до адресата, и вернулись обратно, но не к ним, а в большой серый Дом на Литейном. КГБ был неподалёку от Мухи, в 3-4 кварталах ходу, в одном районе. Район имени Дзержинского.
Студентов отделения монументальной живописи Юрия Бегиджанова, Владимира Макаренко и Геннадия Сорокина вызвали к ректору, и в результате разговора с "треугольником" дипломника Бижганова за преклонение перед Западом (ему наравился итальянский художник Ренато Гуттузо), отстранили от диплома и исключили из института. А Макаренко и Сорокин за идеологическую незрелость были наказаны, но всё-таки через год смогли защитить диплом.
История этой выставки началась с того, что летом 1967 года в Ленинграде в ЛВХПУ находилась группа студентов из подобного же чехословацкого художественного института UMPROM. Руководил этой группой известный скульптор Ладислав Хохоле. Я познакомился с некоторыми из пражских студентов-художников, а с Яном Каваном, с Тртылеком даже сдружился. У меня тогда была маленькая уютная мастерская на углу Литейного и Белинского, за стенкой общественного туалета, вход со двора в подъезд и под лестницу. Все знают это место, потому, что за одной стенкой у меня находился общественный туалет, а за другой, единственная на весь Ленинград оружейная мастерская. Вот здесь, неподалёку от ЛВХПУ им.В.И.Мухиной и "Большого дома" мы и встречались в неофициальной обстановке с чехами. Я и мои друзья Валерий Мишин, Юрий Бижганов, Виталий Петров, Костя Фокин подарили им свои работы, печатную графику - литографии, линогравюры, рисунки. Конечно, встречи были и в Мухинском, в мастерских моих друзей живописцев на пятом этаже. Так происходило наше приобщение к Западу, к современной европейской культуре. Тем более эти встречи были дружественными и теплыми, что в те времена в буфете ЛВХПУ б.Штиглица можно было и коньячку выпить, не говоря о пиве. Это общение явилось причиной "большого скачка" в моём художественном и политическом сознании. Когда их визит в Ленинград кончился, то затем, вместе с ними несколько человек из Мухи, в том числе и я, были направлены к ним, в Прагу. Я настолько раскрепостился и осмеле, что провёз через границу свои работы и работы друзей: Валерия Мишина, Константина Фокина, Виталия Петрова. В Праге мое общение с чехами стало четко дифференцированным на персональное, мое личное, и общее, когда участвовали все приехавшие студенты Мухи и руководители группы. Безусловно, в группе были стукачи. Руководителями группы были искусствовед Мариэтта Эрнестовна Гизе и преподаватель отделения интерьерного дизайна Зоя Борисовна Томашевская, дочь известного литературоведа. Среди студентов, а это были студенты отделения дизайна, близких друзей у меня не было и я предпочитал с чехами общаться без свидетелей. Кстати, до сих пор я сомневаюсь в правильности того, что ещё тогда, в Южной Чехии, когда один из моих пражских друзей, родившийся в Брно и знавший здесь всех и всё, намекнул мне, что может переправить меня за границу в Австрию, я с большим сожалением отказался. Ведь в СССР у меня оставались жена и сын. Самое интересное, что ещё в Ленинграде, во время наших общих застолий с чехами, когда они рассказывали о своих посещениях Австрии, Германии, Франции у меня такая мысль возникала. Я даже взял с собой в поездку отцовское наследство: золотые часы на золотом тяжелом браслете и золотые запонки, как бы представляя ситуацию, когда после перехода границы я окажусь без денег и документов на Западе. А обстановка в то время в Праге накалялась, и когда мы приехали из Южной Чехии, мы застали столицу, взбудораженную Съездом Писателей. Жили мы в студенческом городке, в кампусе Пражского университета. Там тоже волновались студенты, приехавшие к 1 октября на учебу и обнаружившие кучи дерьма в туалетах и темноту в комнатах - общежития не успели подготовить к началу учебного года. Все уже соскучились по студенческой жизни и сделав соответствующие обстановке плакаты "Дайте света и воды" пошли со смехом и шутками вниз в город. И вот тут то и началось, - перепуганные власти стали давить солдатскими машинами мирных студентов, загоняя их в тупики и буквально размазывая по стенам. Мы должны были быть на дипломной практике 3 месяца, но когда начались студенческие волнения, выступления писателей, то нас отправили домой раньше.
А зимой я узнал, что мои друзья, чешские студенты из Umprom, организовали эту выставку в Университете и те, кто попал на зимние каникулы в Прагу, привезли мне и моим друзьям каталоги этой выставки "Семь молодых графиков из Ленинграда". Для меня и моих друзей эта выставка была первой выставкой за границей. Однако, как я уже говорил, реакция КГБ и затем администрации Мухинского училища не заставили себя долго ждать: троих исключили из института, а остальные, к счастью, успели получить дипломы до того, как ввели советские танки в Прагу.
Я храню каталог этой выставки до сих пор и горжусь своим участием в ней.

Поэт Виктор Кривулин


Поэт Виктор Кривулин - формообразующая фигура ленинградской "Сайгонской культуры". Конечно, в брежневскую эпоху его чаще можно было встретить в кафе на Малой Садовой, где, в то время, читали стихи поэты подполья Ленинграда и Москвы. Но тусовка на Малой Садовой была неким профсоюзным собранием цеха поэтов. "Сайгон" привлекал гораздо более широкие слои населения Ленинграда. Виктор Кривулин был одним из тех, на мой взгляд, которые устанавливали особую форму и уровень общения поколения, которое "после Бродского". Иосиф Бродский уже стал, к открытию "Сайгона", одним из "олимпийцев", вроде Ахматовой. И те, кто был с ним одного времени входа в литературу, (Г.Горбовский, Е.Рейн, других я уже забыл), дрались за право называться "вторым после Бродского". Витя Кривулин принадлежит к другому поколению поэтов, поэтов не признающих иерархию, поэтов более широкого географического общения, - от диких пляжей Коктебеля до Москвы.
Я познакомился с ним в "кафе поэтов", и мой друг Валерий Мишин пригласил его почитать стихи в "красном уголке" нашего общежития ЛВХПУ им. В.И.Мухиной. С Кривулиным пришли Владимир Эрль, Тамара Козлова (ныне Буковская) и еще два-три человека.
Общежитие находилось на Фонтанке у Аничкова моста. Место было настолько бойкое, что студенты-первокурсники, жившие по традиции в подвале, возвращаясь поздно, рисковали обнаружить у себя на койке девицу с Невского. Но, что было совсем возмутительно, - с каким-нибудь приятелем. Охраны отродясь не было, но как только Кривулин с друзьями продекламировали свои стихи, начались "охранительные мероприятия": "Посторонним вход воспрещен" и т.д.
И так всегда с Витей. Харизма, видно у него такая. Слушателей у него было больше, чем у иного поэта Героя Соцтруда, а читателей меньше. Только в самиздате. Но "самиздат" не тиражом красен, а замусоленностью машинописных листочков. И сколько у него КГБ пишущих машинок отобрало - я не знаю. Только какой-нибудь японец подарит пишущий инструмент поэтического производства, - через непродолжительное время эту машинку уже можно видеть на шкафу в кабинете на Литейном. А что? Чекистам тоже не нравится по отечественной "Москве" стучать пальцами.
Конечно, стихи его знали, но не печатали. Когда-то, чуть ли не в шестидесятые годы, ленинградский обком комсомола и издательство "Советский писатель" собрал альманах молодых поэтов. Двадцать лет промурыжился этот альманах. И напечатали только, когда перестройка началась. Лермонтов, за это время, мог бы уже два раза умереть. Однако, признание к Кривулину приходило, но какими-то окольными путями. Стихи, например, у него украла и напечатала под своей фамилией в "Нижегородской правде" одна поэтическая дамочка. И даже гонорар получила. Очень хвалили её талант. До тех пор, пока правда не выяснилась. Зато первые его книги вышли заграницей. Сейчас, это как орден за боевые заслуги. Но для "сайгонской культуры" главнее то, что он выпускал литературный журнал "37".
Как-то раз в "Сайгоне" зашёл у нас с ним разговор о том, чтобы вдвоём снять мастерскую. Лучше всего, решили мы, на Васильевском острове. Мне она была нужна, чтобы картины писать, а ему, чтобы проводить философские семинары и какие-то поэтические мероприятия. Мне удалось уговорить начальницу одного из ЖЭКов и я получил подвал, с частично обрушенным потолком на 6 линии, напротив кинотеатра "Балтика". Дом (флигель) был "на снос" и теперь его нет. На картинке, прилагаемой к этому тексту, изображен один из философских семинаров посвященный Гуссерлю. Докладывала будущая жена Кривулина, Татьяна. Она закончила философский факультет Ленинградского университета, но работала инспектором пожарной охраны. И слушатели были соответствующие: парокотельшики, дворники, диспетчеры лифтов и т.п. Они вскоре поженились и стали издавать журнал "37", названный так, по номеру квартиры, которую они снимали на Огородникова. Конечно "Самиздат", т.е. печатался на машинке и распространялся, и влиял на общественное мнение подполья, мгновенно.
Одним из признаков таланта художника или поэта является их суггестивность, т.е. умение внушать. Вот и сейчас - на полдня у меня в голове застряла и вертится строчка из Кривулина: "бородатый, в застиранных джинсах, не чуждый искусствам, от меня отодвинулся". И я уже про всякого бородатого человека в застиранных джинсах начинаю думать подобным образом: видать, "не чуждый искусствам"… Особенно мне нравилось, как Витя управляется с длинными словами типа "перпендикулярный", "полуфабрикат", "чистопородный" и тому подобным. Он их так ловко засовывает в строчки, просто душа радуется! Он сшибает вместе совершенно несопоставимые образы и слова

+++
Я писал предыдущий очерк о Викторе Кривулине, зная, что он неизлечимо болен.
Горько говорить о нём "умер", но в его поэзии он продолжается. И читая эти стихи непроизвольно начинаешь воспроизводить их с той же знакомой интонацией, тем же ритмом, который слышал в продолжении нашего 37-летнего знакомства. И этот ритм, и этот звук и интонация - навсегда.
И года не прошло, как мы виделись последний раз. Восемь месяцев назад мы стояли в фойе Мариинского театра в Петербурге, встретившись на премьере оперы Прокофьева "Война и мир" во время фестиваля "Белые ночи". В этом спектакле пел мой сын, и мы разговаривали о детях. Тогда-то я и услышал от самого Виктора о трагической гибели его сына. Так что, было от чего развиться раковой опухоли. Мы ходили по фойе, по лестницам, и я снова до боли ясно ощущаю его тяжело опирающуюся на меня сильную руку и броски падающего вперёд тела. Сколько километров было пройдено таким образом во времена нашей молодости, не сосчитать. " А вот ещё один стишок" - говорил он тогда, и мы останавливались как бы для отдыха - для стихов.
Одно время, мы встречались с ним ежедневно, вернее, ежеутренне, когда, после окончания Университета, его распределили учительствовать в Понтонную, а меня , чуть подальше, в Ивановскую - рисовать катера и яхты на заводе "Пелла". Вставать надо было рано, в 6 часов, и успевать на первые электрички с московского вокзала. Это был ужасный год, но общение с Кривулиным скрасило и обогатило это унылое время, время, когда советские танки ездили по пражским улицам и впереди было совершенно беспросветно.
Мне о его смерти сообщили по телефону, и по интернету сообщили о том, что умер знаменитый поэт, вице -президент петербургского отделения Пэн-клуба, общественный деятель. И что петербургская интеллигенция возмущена тем, что его не разрешили похоронить на Литераторских мостках, что похоронили на Смоленском кладбище, на Васильевском острове. Как сказал другой поэт: "Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать".
В одном эпизоде в кинофильме "Чхая о Сайгоне", где мы вместе с Кривулиным снимались, я рассказываю о том, что как-то раз, Витина мама спросила меня, выйдя на кухню, где я курил, (в знаменитом "фонаре" курить было нельзя, родители запрещали ). "Как вы думаете, из Вити какой-нибудь толк будет?" И я, как мог, её утешал. Жизнь всё расставила по местам, и пусть земля ей будет пухом - любая мама может гордиться таким сыном. Он остался в Вечности.

Соломон Россин


Художник Соломон Россин (Альберт Розин)- в ленинградской художественной жизни, как принято сейчас говорить, фигура знаковая. На мой взгляд, кроме него, только такие индивидуальности, как Михаил Шемякин и Илья Глазунов оказали более сильное воздействие на умы публики того времени. Ну, был ещё такой дуэт Мыльников-Моисеенко, но об этих художниках говорили "сравнительно", типа: "Тебе кто больше нравится, Мыльников или Моисеенко?" И всё. А Соломон Россин на большом поле русского изобразительного абсурда был, практически, один. И он возвышался над всякой мелкотравчатой авангардистской суетой. Он не принимал участия в шумных газо-невских мероприятиях в начале 70-х годов, так же, как, кстати, и Шемякин. И в "Сайгоне", возможно, был всего раз или два, так как кофе не любил, а пил чай у себя на маленькой кухне в мастерской, которую он занимал после отъезда Бори Рабиновича в Австрию. Мастерская была крохотная, на Васильевском острове в переулке Репина. Этот коротенький переулок был известен ленинградцам тем, что во время блокады, чтобы не хоронить, по ночам притаскивали покойников со всего острова, и они лежали, как поленицы дров вдоль переулка. Жуткое зрелище.
А при Соломоне Россине - наоборот. Жизнь кипела настолько, что все подходы к темной мастерской были загажены до-нельзя. И художник, любящий во всём порядок, и доведённый до отчаяния, писал на стенах громадными буквами, что-то вроде: "Испражняться здесь строго воспрещается. Штраф 100 рублей. ДОМКОМ" Но я могу засвидетельствовать, что это мало помогало, так как вокруг было много пивных ларьков и место темное.
Нас познакомил Анатолий Савельевич Заславский во время очередной попытки поступить (Альберта Розина и моей) в секцию графики Ленинградского Союза Художников. Секция графики считалась самой интеллигентной, из-за того, что иллюстраторы вынуждены были книжки читать. Михаил Шемякин тоже раньше пару раз пытался в эту секцию поступить, но безуспешно. У меня это была вторая неудачная попытка, а у Розина, наверное, шестая. Толя Заславский, за нас обоих, что называется, болел, и бегал уговаривать членов бюро секции. На этой грустной ноте всё и началось. Правда, через год или два, я всё-таки прошел страшное Бюро и Правление, и стал членом Союза Художников. А бедолагу Розина долгое время водил за нос председатель Ленинградского Союза Угаров, но так и не принял. Этот Угаров известен тем, что нарисовал картину с блокадной женщиной, которая куда-то тянет саночки с мертвецом. Я думаю, что тянет она мертвеца, ламца-дрица-а-ца-ца, в печально знаменитый переулок Репина. К искусству это не имело отношения совсем никакого, если только к соцреализму не применять термин искусство. А это был соцреализм, то есть романтическое отражение действительности, а попросту - выдумка и пропаганда.
Не то Соломон Россин! Вот кто настоящий реалист и честный художник. Но, как всегда, в лучших выставочных залах торжествует посредственность, а титан русской живописи второй половины 20 века Соломон Россин вынужден был показывать свои картины только, как говориться, на дому. Поскольку картины были большие, а помещение маленькое, то он их показывал, перетаскивая из кладовки со стеллажа одну за другой в комнату, где стояли зрители. Как правило, картины застревали в дверях, но это лишь увеличивало количество абсурда, которым были заряжены циклы картин: "Бородино", "Лев Толстой -оперный взгляд", "Бомжи" или "Казнь Пугачева".
Кто-то сказал, что любое талантливое явление смиренно не начинает и смирением не кончает. Уже первая выставка (тогда ещё Альберта Розина)в университетском общежитии на набережной Добролюбова произвела потрясение общественных устоев тем, что явно апеллировало к западноевропейским ценностям, прежде всего, к творчеству Пабло Пикассо, а также Фернана Леже, Пауля Клее и других буржуазных художников.
Их и его, Розина, творчество противопоставляли "истинно революционным" художникам из Академии Художеств СССР, мазавших черно-серой краской свои натуралистические холсты на темы, даваемые КПСС.
Это была его первая выставка, которую увидел я. Живописный язык его произведений со временем становился всё более индивидуальным, ясным и мощным. Потом было еще много выставок вне Союза Художников Ленинграда, - и групповых, и персональных, но везде живопись Соломона Россина выделялась оригинальностью и энергией.
Авторитет художника от года к году всё крепчал, а авторитет его гонителей падал. В конце 80-х годов мои ученики, студенты Мухинского училища, попросили привести Соломона Россина на их выставку в новом корпусе ЛВХПУ на улице Чайковского. Нужно было видеть, как они внимательно слушали его выступление. Он стал авторитетным Мастером, признанным новой генерацией художников.
Сейчас он живёт во Франции, но связи с Ленинградом не прерывает.

Бах у койки

Домашние концерты Ольги Бакаевой-Петренко

Общение с музыкантами - это их концерты. А что делать, если официальных концертов у молодого органиста мало, а друзья просят им Баха сыграть?
- Созвать друзей и играть дома.

Оля Бакаева очень одарена музыкально. Она была вундеркиндом. Этот статус детям из интерната при Ленинградской консерватории выдавался вместе с аттестатом об окончании школы, так называемой "Десятилетки". В одно и то же время с ней получили такие аттестаты Толя Угорский, Валера Гаврилин, Соломон Волков, Темирканов, Вова Хохлов, Наташа Арзуманова и другие мальчики и девочки. Этих детей собирали со всего Союза профессора ленинградской консерватории: из вологодских лесов, из калмыцких степей, из приполярной тундры, снимали с кавказских скал и гор, некоторых находили в еврейских семьях разных городов Прибалтики.
Как дело обычно происходило?
Засылают, скажем, профессора или доцента по музыкальной части куда-нибудь с концертом в тьмутаракань. В этом месте, может быть, даже никогда и живого рояля не видали. Но раз Союзконцерт послал, то надо играть хоть на чём. А заодно даётся задание выявить и отобрать для дальнейшего прохождения музыкального образования человеческий материал способный к музыке. Всё по плану было. Может быть даже планировалось: отобрать в этом году столько-то голов, а в следующем на одного больше. Профессору без рояля куда деваться? - Идёт он в местную музыкальную школу, там хоть пианино к стенке прислонено. Играет по своим нотам классически популярную музыку вроде "Полонез Огинского" и заодно отбирает, чего требуется из местного человеческого фактора. И вот с воем, плачем и слезами родители отсылают отобранную малютку в школу-интернат для одарённых детей. Но некоторые горцы и жители востока, у кого многодетные семьи, даже радуются и питаются спроворить и отослать ещё и братьев и сестрёнок. Мол, если у нас такие талантливые дети выходят, то мы вам еще наделаем. Ведь там в этом интернате, они не только с голоду не подохнут, но будут находится на полном государственном обеспечении, их кормят, одевают-обувают, обстирывают и даже выдают талоны на баню. -Шутка -ли!
Но у Оли в семье всё было по-другому. Это был единственный и горячо любимый ребёнок в семье военного инженера. Жила в городе Молотовске, (ныне известный всему миру лидер в атомном судостроении город Северодвинск). Училась в музыкальной школе у лучшего преподавателя фортепиано в Архангельской области Т.А.Шостенко. Но на четырнадцатом году жизни её родители и педагог всё-таки решили отправить очень талантливую девочку в Ленинград. С болью в сердце отправлялась она в чужой город.
Провидение так решило, что ночь перед этой судьбоносной поездкой она с мамой провела в нашем доме. Поезд в Ленинград отправлялся очень рано, и от нас до вокзала было недалеко. Они жили гораздо дальше. Надо сказать, что я, будучи старше, тогда особого внимания на неё не обращал. Хотя пару лет учился в той же музыкальной школе, и, даже, одно время мы были у одного и того же преподавателя - страшной женщины, по фамилии Аккерман. Эта учительница жутко зверствовала, орала и била по рукам кулаком. Однажды, когда я трижды не попал на одну и ту же ноту, она так саданула по моей руке, что сломала мне мизинец. Больше меня в школе не видели. Оле повезло больше, видно, попадала на нужные ноты чаще, - её заметили и перевели к Шостенко. А потом, когда её заметил ленинградский профессор, она, вообще, стала местной знаменитостью и выступала на концертах музыкальной школы самой последней. На дессерт, так сказать. Короче, забрали её в Ленинград и стала она учиться в десятилетке у Жуковской. Жуковская делала лауреаток конкурсов. Но тут, нашла коса на камень, и лауреатки не получилось, и даже был сильный удар по подростковой психологии юного музыканта. Выкарабкалась Оля из этого благодаря тому, что в консерватории попала в класс к хорошему человеку и замечательному музыканту Абраму Давидовичу Логовинскому. А.Д.Логовинский никаких особых регалий не имел, даже профессором не был, а только доцентом. Однако сами музыканты считали его лучшим исполнителем "романтиков". И записи его концертов, сохранившиеся на радио, до сих пор транслируют. Надо воздать ему должное, исполнителем он был уровня знаменитого В.Софроницкого, а по-моему, так и лучше. Его концерты в Консерватории были особым музыкальным событием.
Оле очень нравилась органная музыка Баха и она стала заниматься в классе органа у профессора Исайи Александровича Браудо. Ей очень нравился этот инструмент, но органов было мало, а желающих играть на нём - много. Студенты в этом классе занимались даже по ночам. Мотор, который приводил в движение компрессаор для подачи воздуха в трубы органа, просто раскалялся и перегорал. Очень большой энтузиазм наблюдался в 60-е годы в овладении этим трудным инструментом, где нужно и руками и ногами одновременно играть, нажимать на клавиши и переключать регистры. Мне приходилось по ночам ходить в консерваторию, чтобы она одна домой не боялась возвращаться, когда транспорта нет. Так что меня уже в Консе все вахтёры знали и даже их знаменитый кот Михаил Израилевич позволял себя погладить. Публика валом валила на органные концерты и восхищалась музыкой Баха и исполнителями. Оля подрабатывала на концертах в Капелле и в Большом зале Филармонии - переключала регистры, ноты перелистывала и имела за это 10 рублей гонорара. Кстати, потом, когда она стала исполнителем, она получала столько же за одно отделение концерта. Концерт оплачивался, как три отделения, так что прогресс был большой, в смысле оплаты. Сейчас, конечно, уже не то, мода на орган прошла, но Бах, как всегда прекрасен. А тогда в Ригу, в Домский собор, меломаны ездили на органные концерты, как мусульмане в Мекку. Но кроме того, что там был прекрасный орган и была замечательная акустика собора, в Рижской консерватории был замечательный профессор класса органа - Николай Карлович Ванадзиньш. До 1924 года он преподавал в Петербургской консерватории, то есть был профессором ещё при Глазунове, композиторе и директоре консерватории. У Николая Карловича на стенах его кабинета висело много фотографий с дружескими и благодарственными автографами великих музыкантов всего мира - от Федора Шаляпина до Мариан Андерсен, от С.Кусевицкого до С.Рахманинова. Для меня он был тем "мостом" в серебряный век русского искусства, без которого невозможно было бы ощутить конкретный дух эпохи. Его рассказы и воспоминания о людях того времени, приближали это время вплотную к нам. Что характерно, - некоторые герои его рассказов были ещё живы, хотя воспринимались как легенда.
Для Оли Бакаевой он был гораздо больше, чем педагог. К тому времени, она, получив диплом пианиста в Ленинградской Консерватории, продолжала совершенствоваться по специальности "орган" в Рижской Консерватории у Николая Карловича. Три года она училась в Риге, и, получив ещё один диплом, стала выступать с органными концертами в Ленинграде, Риге и других городах. Однако концерты случались не часто, но к каждому из них она старалась подготовить новую программу. И всё это при том, что росли два сына, которые унаследовали от неё музыкальный талант. Вы можете не поверить, но и помещались мы все вчетвером, плюс орган "Прелюдия", плюс пианино "Блютнер", плюс скрипка старшего сына и пелёнки младшего, плюс мой мольберт и офортный станок в комнате 15,8 квадратных метров коммунальной квартиры на Кирилловской улице 17. Однако всё это было не столь существенно, как вхождение в концертную деятельность молодого исполнителя, получившего на то разрешение Министерства Культуры и кроме того, разрешение на написание имени "Ольга Петренко" в афише отдельной красной строкой. Для того, чтобы получить официальный статус "солиста" одного таланта и профессионализма было мало, необходима была большая настойчивость и упорство. Тем не менее, время от времени были концерты и в Капелле, и в Малом зале филармонии, и в Домском соборе в Риге, и в других городах. И вот для того, чтобы "обыграть на публике" новую программу, с одной стороны, и сделать музыкальный "подарок" друзьям с другой стороны, устраивались домашние концерты. Орган "Прелюдия" с двумя мануалами и клавиатурой для ног вполне устраивал публику, так как звучал почти как настоящий орган. - Не фисгармония, небось, а серьёзный инструмент. Друзья были довольны, но попасть на эти домашние концерты было довольно сложно, ввиду стеснённой жилплощади, - публика забиралась с ногами на койки, располагаясь на них в два ряда, на всех стульях и табуретах, и на полу. Концерты продолжались и в новой кооперативной квартире на Пороховых, в которую мы вселились осенью 1979 года. Тут уже было просторнее, но ведь и дети подросли. Во время концертов самая сложная задача ставилась мне: нужно было нейтрализовать на время исполнения нашего младшего сына Мишу. Это был ураган какой-то, а не ребёнок. Голос у него был необычайной силы и громкости ещё тогда. Но, кроме того, у него абсолютный слух и врожденное чувство ритма. Когда он, ещё в свои четыре года имитировал звук милицейской сирены, все соседи на балконы выскакивали. А из-за того, что он постоянно и везде барабанил по столу, его отдали в музыкальную школу Выборгского района в класс ударных инструментов - пусть там барабанит по толстой резине. Однако всё это были, как говориться, семечки, - он просто физически не может сделать так, чтобы не быть замеченным во время любого действа, даже если сам того желает. Харизма у него такая. Но, всё-таки, перед музыкой Баха он немного смирялся и утихал. Ну, а если какой другой композитор, то нужно его держать двумя руками. Старший брат спокойно, как полагается ученику музыкальной "десятилетки", перелистывает маме ноты, переключает регистры, всё путём. Ну а младший сам лезет выступать. В конце концов, домашний концерт благополучно заканчивался аплодисментами, тортиками и чаем. Оля Бакаева-Петренко, получив заряд успеха и бодрости, проводив гостей и уложив детей спать, садилась за орган снова, убирала до минимума звук и репетировала, репетировала, репетировала…

Живописец Анатолий Заславский

Художники, составившие себе имя на социальном протесте, выпадают в осадок.
Для них наступило, не при дамах будь сказано, "время перематывать портянки".

Сегодня происходит падение авторитета художника, призванного быть "властителем дум", символом протеста против застоя и примером свободы духа. Художники, составившие себе имя на социальном протесте, выпадают в осадок. Для них наступило, не при дамах будь сказано, "время перематывать портянки".
У Анатолия Заславского в этом смысле нет проблем, - он никогда не был социально ушиблен и занимался только живописью. И сейчас занимается тем же. Но что-то в этой живописи цепляло, царапало и задевало зрителя за живое, как раньше, так и сейчас. Нисколько не претендуя на объективность, позволю высказать несколько предположений, почему его живопись, на мой взгляд, так чудесна.
Когда художник пишет картину, он всё время сравнивает то, что у него получается на холсте, с тем, что он видит в реальности, но главное, с тем, что у него возникает в голове (с каким-то своим представлением о сущности предмета). Из-за склонности к игре и для того, чтобы лучше проникнуть в сущность, художник вживается в роль этого предмета, будь то горшок, дерево или старуха. В основе этих превращений лежит то, что называется "театральным инстинктом" инстинктом преображения. Художник всё время ищет меру в соединении жизни и творчества. Он не отделяет художника от человека, художническую биографию от личной. Он естественным образом и непосредственно создаёт "картину", "образ" из своей собственной личности и поэтому просто обязан сыграть свою жизнь. Делает он это непроизвольно, и неважно, догадывается он сам о том, что играет или нет.
И так же непроизвольно художник Заславский творит легенду о себе. Он совершает поступки, высказывает мнения и сопоставляет факты. Порой его выводы настолько же неожиданны для других, насколько они естественны и ожидаемы для него самого. Он заряжает и "заражает" собой других. Я заметил, что люди художественно чуткие в общении с ним начинают говорить с его интонацией, в его темпе, и на темы, которые интересуют Заславского.
Его картины убеждают в том, что всё происходящее случилось на самом деле, хотя его отношения с реальностью очень личные: "Что-то в картине происходит мало событий, наверное, нужно их добавить", - говорит он не столько себе, сколько постоянно толпящимся в мастерской людям. И добавляет "событий": усиливает насыщенность цвета, увеличивает плотность населения картины на квадратный дециметр площади, вводя предметы, животных и людей целиком или фрагментами.
Другой раз, глядя на картину, Заславский говорит самому себе: "Суеты много на холсте, и события никак вместе не соединяются", - и замазывает или соскребает лишнее. "События" для него - как фразы и слова в сценарии. Пластическая словоохотливость его пейзажей и портретов - прямое следствие того, что этот художник любит говорить и делает это замечательно. Я всегда слушаю его с интересом и вниманием. И не только я... Театрализация общения с людьми и природой - творческий метод Анатолия Заславского.
Он не выдаёт формул и эссенций, он, размышляя, играет, и зритель вовлекается в этот процесс, как в картину. И чего никогда не бывает в этой картине, так это многозначительности и назидательности.
Ещё одна важная особенность его творчества в том, что взгляд художника на того, кто позирует ему, всегда пристрастен и всегда оценивает. Это постоянная оценка отношения портретируемого к художнику. И если натурщик словом или жестом заставил изменить оценку художника, его мнение о себе, то это изменение отношения мгновенно, двумя-тремя штрихами фиксируется на картине. Я несколько раз был свидетелем таких перемен в картине - то нос задерётся, то рот оскалится, то в глазу зажжётся красный волчий огонёк... Причем, такое же личное отношение у Заславского к пейзажу, вернее, насколько природа хороша, плохо или как-то по-другому относится к художнику, так же и он относится к ней. Всё это происходит потому, что цвет его картин - явление психологическое, а не физическое. Цвет "переживается" художником в каждом портрете или пейзаже и совсем не обязан соответствовать объективному.
Его кисть, свободно бегая по холсту, не просто демонстрирует артистизм владения рисунком, - её значение гораздо серьёзнее. Свобода кисти воочию убеждает зрителя, что в картине и в душе художника все события совершаются без натуги и напряга, но с большой отдачей энергии.
На пути к первичным, по-детски чистым ощущениям, художнику приходится бороться с тем, что навязывает ему, независимо от его воли, чужие мысли и видение, с тем, что Заславский называет "литературностью". Он хочет смотреть на мир глазами ребёнка, и он долго учился этому у детей, когда вёл художественный кружок в Ленэнерго. Но при этом Заславский не может придуриваться, что не умеет писать и рисовать, скорее наоборот, он ценит артистизм и маэстрию рисунка, он мастер живописи. В его картинах ирония переплетается с экспрессией, напряжённостью и динамизмом.
Мощное влечение инстинкта к преображению, эмоциональное сопереживание, игра, как средство разрешения конфликтов, - всё это создаёт стереоскопичность видения, многозначность ассоциаций, которые отличают картины Анатолия Заславского. Театрализация помогает прорваться к чистой данности ощущений, увидеть мир как бы впервые.

"Щелкунчик" Михаила Шемякина

"Как говорят на юге: женщине с красивыми зубами всё кажется смешным"
Николай Евреинов
"Театрализация жизни"

Недавно Михаил Шемякин поставил балет "Щелкунчик". Поставил он его в лучшем на настоящий момент в России Мариинском театре города Санкт-Петербурга.
Когда ему предложили ставить этот балет, то Михаил Шемякин взял и нарисовал весь спектакль. Запросто. Правда, у него ещё в молодости были иллюстрации к Э.-Е.-А. Гофману. Я не точно помню, где он их показывал: то ли на своей выставке в магазине "Букинист", то ли в Консерватории. Меня ещё тогда удивило точное совпадение стиля молодого художника с австрийско-немецкими образами. Я тогда ещё не знал, что он часть своего детства провёл в Германии. Так, что не случайно, что он и новую интерпретацию "Щелкунчика", делал в духе немецких романтиков. Он создавал это для близкого и немцам, и русским романтикам, Петербурга. Большой цикл рисунков балетных масок на фоне сказочного города. Эти рисунки сейчас издаются отдельной книгой. Я думаю, что лучшего художника для этой петербургской постановки Мариинского театра сейчас в мире нет. Нужно отдать должное вкусу музыкального руководителя театра Гергиева, остановившего свой выбор на Шемякине. Я был уверен, что это новаторская постановка - Шемякин по-другому не умеет. Но он ведь отнял хлеб у местных корифеев.
Ой! Что тут началось! Еще в процессе репетиций критики начали плеваться и визжать:


"Крысы в шоколаде", Ю.Яковлева, Коммерсант.
"И крысиный король может оказаться голым", Иван Тряпичкин Коммерсант-СПб- "Щелкунчик" ошибся жанром", Е.Семенова, Коммерсант
"Крысы - это те же люди", Е.Белова,-Общая газета,
"Балет невылупившихся птенцов", Е.Дьякова, Новая газета
"Ваятель в области балета", Яна Юрьева, Культура

Но идею свою Шемякин воплотил, несмотря ни на что: произошли конфликты с известным балетмейстером Ротманским, с другими сильными личностями в театре. Как же отличать интерпретации доброкачественные от плохих, некачественных. Каждая интерпретация идеи хочет жить, но каким способом?
Где критерии оценки?
Где, где… - у тебя на бороде!
У Шемякина всю дорогу выступления перед публикой начинаются со скандалов, а кончаются успехом. Начиная с самого первого скандала - с выставки рабочих-грузчиков и дворников эрмитажного двора, после которой сняли директора Эрмитажа. Именно в хозяйственных подвалах этого музея происходила знаменитая выставка.
И в "Щелкунчике" он всех победил. Вот от этого газетные тётки и злопыхают по поводу нарушения традиций.
Нет, всё-таки, как сильно любит у нас народ классику и традиции! И, так они эти традиции классической красоты защищают, прямо надрываются. Заходятся в крике и, особенно несдержанные, даже брызжут слюной. Попросту, плюются. И вот, последнее время, примечаю я, что средства защиты классики у них, у болеющих за традиции высокого искусства, скажем прямо, не адекватные: кричат, харкают, бубукают… И тогда я начинаю задумываться и соображать: а классику ли они защищают? Ведь у классики есть собственная защита от коррозии и гниения, если она до сих пор классика. - Наверное, всё-таки, они оттого переживают, что хотят уберечь наши умы и души от вульгаризаторов, фальсификаторов и всех, кто прививает нам неправильные идеи. А какие идеи правильнее сейчас? - Правильнее всего, конечно, вечные идеи. Но эти вечные идеи в зависимости от обстоятельств и времени интерпретируются по-разному, по-разному истолковываются "невечными" людьми.
Есть два основных способа истолкования идеи, и о них-то и идёт речь. Первый - это традиционный способ перевода в другой жанр или вид искусства, при котором основная цель - не потерять дух произведения, его внутреннюю суть. Второй, вызывающий наибольшие возражения, сосредоточен на том, что при переводе в другой вид искусства, художник должен создавать совсем новую целостность, новую сюжетную и психологическую структуру при сохранении общеизвестных подробностей и деталей. То есть, на известное произведение, предварительно особым образом "подготовленное" для интерпретации, накладывается как бы прозрачная калька субъективных ассоциаций и образов. И у такого способа есть своя традиция, идущая еще от Шекспира, по крайней мере. Шекспир накладывал на исторические предания психологию, и получались совершенно новые драматические произведения. Шемякин попытался сделать нечто подобное. И публика оценила его попытку тем, что на "Щелкунчика" билетов не достать.
По предварительным отзывам - колоссальный успех Шемякина, молодого балетмейстера Кирилла Симонова, молодой балерины Натальи Сологуб. Особенно понравился публике "танец черных снежинок". Снежинки-то, конечно, белые, но наклеенные на чёрные балетные пачки балерин, колышащихся на черном фоне задника сцены. Очень эффектно! Народ, и местный, и приехавший в Питер отовсюду, ломился на спектакль. "Даже Жена дирижёра не могла контрамарку получить на премьеру" - говорят, но только не уточняют, какого именно дирижера. Думаю, что В.Гергиев свою жену всё-таки провёл..
В зависимости от времени, в котором существуют оба способа интерпретации (первый - сохранение духа произведения, и второй - создание новых смыслов), эти способы принимают определённую окраску, как-то там притираются ко времени. Не знаю точно. Но замечаю, что сейчас повсеместно возобновился интерес к простым и ясным истинам, и переоценкам сложившихся штампов в балете и в опере. Новый взгляд призван внести в наше сознание художник. Это его социальная функция. Роль художника в театре и балете повышается. Вспомним Серебряный век русского искусства.
Шемякин всегда высоко ценит роль художника в обществе, и других заставляет её уважать и ценить. В русско-советском (и не только в русском) сознании, художник - это кто-то на подхвате, оформитель вышестоящих идей. Шемякин тем и велик, что первым перестал мириться с тем, что навязывали начальники из Академии Художеств, Ленинградского обкома, Союза Художников и не стал продаваться. И сейчас он такой же. И он следует заветам "Мира Искусства", повлиявшим на мировую эстетику театрального дела через дягилевские антерпризы, через главенствующую роль художника в балете, театре вообще.
Роль художника - сценографа в 20 веке кардинально изменилась. Если раньше это было некое подсобное лицо, ведающее театральными эффектами ("машинист сцены" называлась эта должность), в начале 20 века художник становится не только постановщиком зрительного ряда спектакля, но и диктует балетным артистам и хореографам новые возможности выразительности тела и характер движения. Наиболее яркий пример - Бакст. Если в начале 19 века художники просто зарисовывали позы знаменитых балерин и использовали рисунки, как образцы, для создания следующего спектакля, то в конце века уже все балетные артисты нуждаются в фантазии и вкусе художника. Новые балетные позы и рисунок танца следуют за талантом и фантазией художника. Все? Нет, не все, но лучшие, как Михаил Фокин и Дягилев, начинают понимать, что только таким образом можно сделать что-то новое на мировом уровне. Художники уверены, что не нужно подстраиваться в своих эскизах под фигуру и внешность балерины. Они должны создавать образ и характер. Посмотрите на балетные рисунки Бакста после 1909 года, там же какая-то вакханалия толстых полуголых баб с развевающимися грудями, с волосами подмышками, но позы, но характер грации!!! Это образы, а не натуралистическое рисование туник, пачек, рук и ног. Эти рисунки должны иметь самостоятельное художественное значение и передавать динамическую и декоративную сущность каждого образа. Бакст стал создавать декорации, автономные от традиционных задников и кулис, автономные от образа конкретного танцовщика эскизы костюмов к балетам. И уже исполнителей подыскивали к образам художника, а не требовали от художника делать то, что удобно какой-нибудь "марье ивановне сидоровой-второй". Тогда то и появились и Анна Павлова, и Нижинский, и другие великие артисты и хореографы, освоившие специфику балета, устремлённого в 21 век. И Шемякин, силой своей личности и таланта, просто возвращает эту роль художника в Мариинский балет. А газетным дамочкам, пытающимся учить художника хорошему вкусу, не остаётся ничего, кроме, как скалить зубки, - они у них видно, красивые.

Художник Юрий Козлов

Мы с Юрием Андреевичем Козловым знакомы без малого сорок лет. То есть с тех пор, как встретились 1 сентября 1963 года в аудитории по рисунку на третьем этаже Мухинского училища. Бывшее училище Штиглица. Мы поступили на первый курс и нас определили в одну группу - М11. Он приехал с Урала. Из Челябинска. Или Магнитогорска? - Точно не помню. Стали мы заниматься и Козлов довольно быстро загрустил. Почему он загрустил, я не знаю. Не допытывался. Понимал, что бывает такое, у меня и своих забот хватало, но учиться искусству мне нравилось. Потому, что я, как освоивший четыре курса Техноложки был освобождён от всех неинтересных предметов, кроме физкультуры, так как уже сдал всё в ЛТИ им. Ленсовета. И мне было хорошо. А Козлов должен был зубрить Историю КПСС и всякую другую ерунду в количестве большем, чем он мог себе представить перед поступлением в Муху. И вот он лежал на койке в общежитии на Фонтанке 23, грустил и беспрерывно курил сигареты "Прима". Или "Памир"? - В общем, самые дешевые. И если кому-нибудь нужно было объяснить, как найти кого-то в закоулках общаги, то рассказывали примерно так: "Заходишь во двор и дверь в подвал налево и вниз. Три ступеньки вниз, проходишь через первую комнату, и во второй комнате поворачиваешь налево. Там лежит мужик на койке и курит. У него вся правая щека от курения коричневая, и пальцы. Идёшь в ту дверь, которая за ним слева от тебя, справа от него. Ну, в общем, со стороны коричневой щеки. Открываешь дверь и идёшь по коридору…" И так он смог долежать до третьего курса, но потом всё-таки пришлось выгнать. Хотя парень он незлобливый, тихий и себя не выпячивает. Юрий Козлов отмечает факт отчисления из института, как очень положительный в его карьере художника. - "Если бы не выперли, я бы никогда художником и не стал. Пока жареный петух в ж… не клюнет, русский мужик не перекрестится.". Но уезжать из Ленинграда не хотелось и Козлов пошёл в пожарники. Пожарников прописывали "по лимиту". И вот он стал человеком этой героической профессии. И я его в этой пожарке в Апраксином Дворе навещал. И он мне показывал свои рисунки, которые стал рисовать в свободное от боевых тревог время. А нужно сказать, что публика в пожарке подобралась довольно-таки интеллектуальная. Встречались просто столпы андеграунда, выгнанные в свое время из университетов и институтов: Феликс Дробинский, Вася Синюков, других уже не помню. Вот в такой творческой атмосфере Козлов стал писать картины и выстраивать свой имидж художника нонконформиста. А позже, вообще, был участником знаменитых выставок в ДК Газа и Невском, в середине 70-х годов. Однако, хоть атмосфера была творческой, но очень вредной для здоровья. Пьянство, курение, недосыпание, недоедание сделали своё черное дело и Козлова хватил кондрашка. То есть инфаркт. Сначала один, потом другой. Вот тут -то Козлов перепугался, бросил пить, женился. Женился, нужно сказать, очень удачно и, в большой степени благодаря жене Галине, выкарабкался из болезней. И до сих пор не пьёт, не курит, ведёт регулярный образ жизни и пишет по пять картин в год. Не больше. Галина его уважает и участвует в попытках продажи картин.
Юрий Андреевич - очень самобытный и талантливый рассказчик. Он исключительно вкусно заваривает чай, мы садимся на маленькой кухне, иногда приходит на кухню какой-нибудь очередной его кот-любимец, и начинается занимательный рассказ.
Я люблю слушать его рассказы, но прежде чем эти рассказы воспроизвести, я хочу предложить вниманию читателей произведение эпистолярного жанра художника Ю.А.Козлова:

Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая. Шапка набекрень, бубенцы трень-брень, борода русая до пупа. Эх-ма. Мятель гудит вокруг, завывает злющщая, ой худо, худо, беда . Месяц кувыркнулся в небе, раз-два, звезды подморгнули, три-четыре, то-то хорошо, гей-гой. Стафет везет срочный в суме почтарской парень веселый, кулак тяжелый.
Разлюли малина, растворяйте ворота. Подавайте гонцу ковш хмельного, да огурца смачного, соленого-зеленого пупырчатого. На закуску. - Письмо привез аж с из самого с Петербурху.
Здравствуйте вам, как ваше "ничего", как живы-здоровы?
Поступаю на работу в Худфонд. Черт с ей, с ружьей, абы стреляло.
Вот так, да распратак, в кузькину мать, тень - брень, бутетень, сек твою век, да перевек. Наталья все о тебе спрашивает, фотку твою у меня выпросила. Отдал, черт с ней, пусть себе тешится.
Кубань-перекубань! Тудыть-растудыть.
Ехали ведьмеди на велосипеде! Да не белы снеги...мать-перемать. Вот ужо дела пошли... а Григорий Адамыч нарезать пошел, пошел он нарезать в магазин за водкой. Шлеп, трах, перетрах, носки вовнутрь, спинка горбиком, а шляпа, прошу заметить тиролькою.
Разговор талдычить:
Бра, зна? Хи-ха-хо. У-у-у, Ц-ц-ц-ц... Ахматова... Черно. Пух-пух. Тта-та-та-та Цветаева… М-м-м-м. Карамара... Мандельштам… Ху-гу? Кыш. Фу. Пастернак… Туды-сюды".
Жесты за него говорят, руки, ноги, глюк, фык, сап, марг-морг, плюнь-дунь, маты. Ух, ты! Шлепнуться изволили... Гололеды проклятые туды-пересюды, поскользнулся. Мат.
Яковлевич был у меня только. Суп чавкал, кус пшеничного хлебца мамонил, мотнею тряс... Ушел, заторопился. Куды, зачем, почему? - Пропал.
Полгода - гнусь, мокресть. Ведьмы летают по небу, страсти мордасти, на честной народ напасти. А сами голые совсем...
Людка на сносях. На кой хрен? Ни кола, ни двора...
Кот усатый рыжий здоровенный дрыхнет на диване. Кота завели. Такой вымахал колдунище, сила нечистая. По ночам не спит, когтями стучит, ногами топает как солдат. Вякает. А то бумагой шуршит, подтирается. Оказия!
Пока-досвиданья, жму лапу.
(Коту он жмет лапу-то или кому? - М.П.)

Кошаки нынче пошли очень даровитые. Одного я научил за собой в туалете воду спускать. Он за ручку когтями цепляется и висит, пока вода шуметь не перестанет. Газеткой подтирался. От человеков ума набрались. Они даже в поэзии разбираются. Одному поэту мой знакомый рыжий кот даже на голову нагадил. В молодости у него и не такое бывало. Я имею в виду кота. Он сейчас старый уже. Кто, кто старый? Да и тот и другой. Зубов нет, так ему щас рот руками раскрывают и докторскую колбасу туда запихивают. Он глаза выпучит и глотает как гусь. Ну конечно кот! А ты думал я про поэта? Поэт тоже старый, но единственное, что ревнивые собратья про него говорят: "Это тот самый, которому котенок на голову нагадил".

Рассказ Ю.А.Козлова про Феликса Яковлевича Дробинского. (Феликсюшу):

Мы с Феликсом встретились, когда проходили курс молодого бойца в Апраксином дворе. Его часть была на Петроградской. Я запамятовал, какая улица, где их пожарка была. Там они с Тимохой вместе были. Тимоху знаешь? Ну, не важно...
До этого каких только Феликс профессий не нахватался? Он вроде, как наш Буревестничек великий, Алексей Максимыч Горький, в народ решил уйти: и бетонщиком был, и тачки возил эти, понимаешь, и шпалы таскал в Сибири-то. "В люди" пошел. "Мои университеты" начинать и заканчивать. Писателю русскому это, разумеется, необходимо. И вот в Омске будучи, работал бетонщиком на стройке, но при этом писал что-то, по радио какие-то его пьесы шли. То ли про художников, то ли про кого, не знаю. Получил стресс, нервное перенапряжение, уехал в Гомель к родителям лечиться. В псих-диспансере лежал с алкоголиками. Потом в Ленинград перебрался, по лимиту прописался. Меня тогда, бляха-муха, в академку из института выгнали, и я в пожарники пошел, чтоб в городе остаться. И вот встречаемся мы на курсах молодого бойца. И все шло хорошо, пока изучали огнетушители и теорию, шланги там всякие, и вот пока он шланги изучал все было нормально, но тут стали изучать противогаз. И теоретически изучили, а как мордой туда влезать, тут Феликс и заупрямился: Нет и все. Не хочет он туда влезать, и матом всех послал. И туда и сюда. Что-то ему там дискомфортно стало, худо совсем, задыхаться стал, сорвал маску, прочь отбросил. Так с тех пор без маски пожары и тушил.
Да. Мне там так тоскливо было, а тут он сам ко мне подошел. Маленький такой иудейчик, в зелененьких лыжных штанишках, ну, как лягушенок, маленький такой. Это потом он раздобрел, а тогда мордочка у него была маленькая, ну, истощенная, испитая. И вот сам подошел он ко мне и говорит: "Эт-та. Вы художник Козлов"? - "Ну, был вроде того-что, не совсем, конешно, еще не стал, пытался, но вылетел, как орел из гнезда".
- "Ну, вы знаете, да, это должно у вас пойти. Если заложено, то должно быть". Стал убеждать меня, чтоб я не бросал, и вот с этого момента мы вместе. И так до конца.
Как он Салон у себя открыл?
Он часто паспорта терял, чтоб снова в Ленинграде прописаться, и после геологоразведки тоже потерял, ну потом заплатил, сколько там я не помню. После геологоразведки он богатый был и вот тут-то и поступил кровельщиком. У него много всяких специальностей было, когда он как Буревестник по стране метался. В том числе и кровельщик. И там, рядом с Пряжкой, очень хорошая начальница ЖЭКа была. Валентина Ивановна, ее звали. Фамилию её не помню, на "К" начиналась. ЖЭК этот находился в домике отдельном на Писарева в конце, во флигеле дворца великого князя Алексея Александровича. На Мойке, где она с Пряжкой сливается. Рядом - скульптурные мастерские какие-то. А в самом дворце находился ОРГтехстрой. Здание эпохи эклектики. Как игрушечка! И вокруг решетка красивая с вензелями АА, то есть Алексей Александрович, если сокращенно. И я еще помню росписи академика Липгарта там были. На панелях. Типа натюрмортов, кажется. Флигель выходил на улицу Писарева, бывшая Алексеевская. Недалеко от Новой Голландии. Красивейшие места, но так загажены были…Ну вот...
Да... Тут паспорт новый выдали ему. И поступил он в ЖЭК кровельщиком и ему от ЖЭКа дали комнату. Он во время "университетов" своих наверняка этому научился. Он ведь даже специальность крановщика получил, а это уже квалификация... на кране-то.
Народ к нему всегда ходил. Даже в пожарку. Всегда вокруг него народ в общежитии толокся. И ведь че-то такое в нем было. Ведь он имел такой талант собирать народ вокруг себя. Талант просвещать. Любил просвещать. Любил превозносить. Он очень любил людей превозносить. Вот ты никто, ничто, говно, а он тебя словами поднимет, вознесет, а ты уже про себя подумаешь, "а-а-а, мол, смотри-ка и я что-то могу". - Что-то ты из себя значишь. Понимаешь! Вот! Вообще - молодец. Сам вроде бы ничего не создал, да, а вот это было - вокруг себя создать народную массу. Сводить всех, кого-то разводить. Так что, вот так. А когда случилась эта выставка в Невском - в Газа, то народ встрепенулся. Интересоваться стали. А Салон пошел, когда мы с Филимоновым там выставку сделали. В комнате в этой. И так туда народ и попер на эту выставку. Вот там Салон тогда и образовался. Потом, после этого другую комнату ему дали, побольше, на Пряжке.
Да, жизнь его учила. Пытался сам писать тоже.
Он написал пару рассказиков. Нас с Жоркой пригласил на читку. Только нас, никого больше. Ну, Жора ему прямо сказал, а я промолчал. Хреново, мол. Может и обиделся. Я-то деликатно промолчал, конечно. Но он и сам понял. Перестал пытаться.
А жену, Катерину эту, бляха-муха, он в Кингисеппе нашел. Направили его туда в геологоразведку кембрийскую глину искать. Вот там он с ней и познакомился. Она из Кингисеппа. Истеричная какая-то, хихикает, смеётся как-то, в общем бабешка не совсем нормальная. Впечатление не совсем здорового человека. Психически. На себе она его женила, ребёнка родила, может только это ей и нужно было - не знаю. А потом и кинула его, нашла другого.
Он ведь и в психушке побывал.
Рассказывал: "В больнице меня приучили много спать. Сначала было интересно, а потом надоело. Один все время утверждал, что он - святой дух. Второй - время от времени залезал за кровать и шептал: "Китайцы идут. Китайцы уже на Доманском острове". Другой принимал себя за президента Кеннеди и каждый день, шагая по коридору, распевал "Бухенвальдский набат". Люди мира, трам-та-та, встаньте! Этим он и нормального мог свести с ума. У нас в палате было весело. Большинство лечилось от алкоголизма...
Я, как после второго инфаркта, когда инвалидность получил, завязал и больше ни-ни. Давай-ка чайку попьём.
Ну так я продолжаю про Феликсюшу. Он рассказывал: "Пошли как-то мы с Лёшкой в Эрмитаж и захватили с собой одну девицу. Она приехала в Ленинград, чтобы поступить в эт-та, институт культуры на режиссерское отделение. Пока устроилась дворником.
Между прочим, - Дал ей как-то почитать эт-та, "Гойю" Фейхтвангера.
-Ну, как, - спрашиваю потом, - понравилось?" Да, ничего,- говорит,- только человек он нехороший был, этот художник. Развратник." Сам понимаешь, в Театральный институт её с такой нравственной позицией не пустили. Так дворником и осталась.
Да. Захватили мы с Лёхой её в Эрмитаж. Стоит перед Рембрандтом и удивляется: "Откуда эти старые художники такие хорошие краски брали?" Дура - одно слово.
Но она меня с Серёгой Кусковым познакомила. Интересный парень. Истинно славянский тип, нордический. С ним, с Сережкой Кусковым всякий эзотеризм происходил. Красивый был парень этот Серега. Это сейчас у него харя такая стала разъевшаяся, а раньше он покрасивей был, белокурый такой, настоящего русского такого, мощного сложения. То ли он йогами занимался, то ли что, но, в общем, говорил, как выпьет, так почему-то, каким-то фантастическим образом, к вечеру он оказывается в своем подъезде, на собственной площадке у своей двери. "Но точно, - говорит, - помню, что вылетаю, как всегда через окно, а оказываюсь у двери". То, что через окно - точно помнит. А как, и почему сидит у двери - не помнит. Причем, всегда.
Ещё чаю налить?
Так вот я про Серёгу хотел рассказать. А то был он на Украине. Надыбал там какого-то мужика. Пошёл на базар за мясом и попал в ряд, где дичь продают, а заодно свинину, говядину, баранов живых. Этот мужик на базаре в мясном ряду и торговал. Познакомились моментально. Ну, слово за слово, конечно. Серёга за бутылкой сбегал, мужик самогону достал. Короче: "друг Серега, выпили немного, скажи Серега" - как у Высоцкого. Пригласил его этот мужик поохотится. В степи. У него там домик был в степи. Хозяйство. Приехали они. Перед этим вдули ещё, как следует. Ну, потом, когда поужинали, еще добавили. И замечает, хоть и пьян наш Серёга, что этот мужик на него так странно как-то смотрит и всё старается то за руку потрогать, то обнять, а то сел рядом и совсем уж сомлел - под штанину Серёге полез, носок спустил и икру трогает. Сначала на одной ноге пощупал, помял, а затем на другой. Но самогона на столе много и закуска хорошая: мясо какое-то особенное или что. Не знаю. Серёга за стакан, а мужик всё щупает, да щупает. Серёга его отпихивал, но деликатно так - самогон хорошо идет и ему прерываться неохота. Потом мужик ему и говорит. Давай ложиться, хватит принимать, поутряночке встанем и пойдем. Положил он Серегу в сарайчике и посмотрел со значением. Сереге как-то не по себе, ворочается, не спится ему, хотя глаза слипаются. То дремлет он, то просыпается. И вот вдруг видит он, как появляется здоровенный кот. Черный кот. Посмотрел он на Серегу искоса так, но со вниманием. "Я замер, шевельнуться не могу, - говорит Серега - и вижу, как он мой сапог охотничий - хап в зубы, как собака, и понес куда-то. Думаю, етить-твою мать, что ж такое. И уже не сплю. Через некоторое время опять заходит. Посмотрел. Строго, так посмотрел, и опять - хап в зубы другой сапог и унес снова. Сапожищи-то здоровые, болотные. Жутковато стало. Представляешь, такие тяжеленные болотные сапожищи кошак спокойно в зубы и - раз, и понес запросто. Ну, думаю, не нужна мне такая любовь. Нужно ноги уносить. Тихонечко, на цыпочках, в одних носках, чтоб половица не скрипнула - не дай бог! Со страху все забыл, но из дома во двор вышел. Вижу сарайчик с загоном. Хозяин этот свиней держал. Так вот, иду. Луна светит. А за загородкой свиньи тихонько так хрюкают и на меня рыла направлены. Иду мимо них и вдруг вижу, что у свиней такие сладкие глаза, и так они на меня умильно смотрят... прямо слюнки текут. Как у людоедов. О-осподи! Наверно думаю, их этот хозяин человечиной кормит. Заманивает парней, дал - не дал: тюк - и всё! Волосы у меня на голове зашевелились. В общем, я вылез оттуда и драпал по степи в одних носках. Добрался, на первую электричку сел и уехал. И все в порядке.
А потом, когда страх прошёл, я специально до этой станции съездил. Ходил-ходил, искал-искал. И все. И - ничего нет, пустое место. Как корова языком - слизнуло всю хату и двор. И людей никаких не встретил. Пустое место. Бывает так, я знаю…

График Валерий Мишин

Давно замечено, что графика сродни прозе, и для русского человека, издавна трепетно относящегося ко всему "печатному", графика, сопровождаемая словом, чрезвычайно близка. Ведь даже в народном лубке проявлялось коренное свойство этого вида искусства - повествовательность. Валерий Мишин - это человек, как говорится, "насквозь литературный". Своеобразие его творчества в том, что он всегда предстает в двух ипостасях: он сам себе писатель, и сам себе иллюстратор.
Художник иллюстрационного плана, (а именно таким и является Валерий Мишин), реализует свою фантазию путём обязательного сопоставления изображения и слова. Только на их стыке и проявляется отношение художника к действительности. И если поводом для графической интерпретации является миф, то без символизма не обойтись.
В творчестве Валерия Мишина заложено стремление к символу.
Когда миф и голый бытовой факт подают друг другу руки, то чаще всего происходит как бы "короткое замыкание", и вместо их объединения мы видим лишь обуглившиеся головёшки того, что хотело называться произведением искусства. Полярные заряды отвлечённого понятия и живого, эмоционального импульса нуждаются в некоем механизме, который бы претворял заложенную в них энергию в свет. Такую "иллюминационную" роль и играет символ: "Сочетаются двое третьим и высшим. Символ, это третье, уподобляется радуге, вспыхнувшей между словом лучом и влагой души, отразившей луч", - писал один из родоначальников русского символизма Вяч. Иванов.
Валерий Мишин творит свои графические мифы путём сопоставления изображения и слова. Одним из главных его мифов является миф о Пушкине. Музей-квартира А.С.Пушкина на Мойке 12 давно стала обиталищем художника не только потому, что куратором выставок этого музея является его жена, поэтесса Тамара Буковская, но и потому, что цикл больших листов, сделанных в технике меццотинто, посвящённых Пушкину, создали ещё одну грань этой национальной легенды. Ведь теперь Пушкин - это не просто невысокий смуглый человек с большими бакенбардами и, который писал хорошие стихи. Историческое время и усилия самых разнообразных людей, устно и печатно поминавших это имя, превратили Пушкина в некую мифическую субстанцию, хотя каждый интерпретатор наполнял это имя собственным пониманием поэта, в большей или меньшей степени импровизируя при этом.
Истолкование Валерием Мишиным явления "Пушкин" отмечено печатью классицизма.
Именно в совпадении конструктивных принципов определяющих часть пушкинского литературного наследия и способа организации графических листов Валерия Мишина - главное достоинство интерпретации.
Русский классицизм широко пользовался иносказанием, аллегорией, хорошо усвоив уроки Лессингова Лаокоона. Увлечение античностью делало образы пушкинской поэзии понятными не только русскому человеку. - Таков был "большой стиль" эпохи. Валерий Мишин очень эрудированный художник и вжился в ту эпоху. Трудно назвать стилизацией метод создания этих трёх циклов его гравюр и триптиха "Тень поэта". Его форма использует образную систему классицизма определённую единством времени, места и действия, а с другой стороны отличается чрезвычайной тщательностью, даже дотошностью выделки всех фигур и предметов.
Силуэтные иллюстрации Валерия Мишина к эпиграммам Пушкина не претендуют быть смешными, они ироничны. Если достоинство эпиграмм в краткости, то иллюстрации художника к кратким текстам эпиграмм можно рассматривать долго. И в этой развёрнутости изображения по отношению к тексту проявляется его понимание специфики слова и изображения так, как понимали эту специфику классицисты. "Басенная" форма иллюстраций к эпиграммам дает возможность художнику реализовать свои морализаторские устремления. Образ в его картинках создается соединением отдельных обобщенных изображений, (я бы даже сказал - знаков и эмблем) в некое единство, скрепленное текстом. Отношение художника к эпиграммам, к персонажам, которых высмеивает Пушкин, как бы конденсируется в изобразительном "моралите", которое вполне уместно в иллюстрациях такого рода. Валерий Мишин редко обращается к пейзажу. Пейзаж в его картинах несёт вспомогательную функцию. Эти виды города поражают своей неподвижностью и пустотой ограниченного рамой пространства. Их задача поддерживать ту часть мифа о городе белых ночей, городе, который вечно пребывает в том времени суток, "когда одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса". В городе вечной белой ночи ни дома, ни мосты, ни решётки каналов не имеют теней. В триптихе "Тень поэта" тени существуют сами по себе. Те объекты, что отбрасывают тень, - как бы среди нас, смотрящих на картину. Они за рамой. Источник света, - он же и художник со своими фантазиями и идеями, находится тоже за рамой. В раме же - "влага души" художника, след дыхания на гладкой поверхности стекла. - К счастью, в отличие от обыденного, - более долговечный след.
Иллюстрационный подход, повествовательные тенденции в искусстве начинают играть заметную роль в переходную эпоху, в межвременье, когда начинает остро ощущаться дефицит формообразующих идей. На первый план восприятия картины зрителем в такие эпохи выходит, как правило, не пластическое совершенство формы, а "сделанность" и "узнаваемость". Но главное то, что творчески полноценные художники идут дальше и, остро чувствуя метафизическую сущность жизни, умеют передать её "атмосферу".
Валерий Мишин эту атмосферу поэтизировал. Его пластика, независимо от того, какой-бы сюжет или материал он ни выбрал, настроена на одну, вполне определённую ноту. Это звук глубокого и низкого регистра, таинственный и неторопливый, проявился уже давно, ещё вы начале его творческой биографии и тянется, тянется до сих пор, то увеличивая, то уменьшая количество обертонов. В нем отразилось эхо Филонова и Магрита, Петрова-Водкина и Михаила Шемякина.. Но с самого начала это завораживающее звучание заставляло прислушиваться, этот черно-белый звук очаровывал своим совершенно определённым своеобразным тембром.
Верность этой собственной ноте и определяла нравственную и эстетическую позицию художника вне зависимости от исторического времени и географического пространства. Специфика такого вида графики, которую создает Валерий Мишин, в немалой степени определяется возможностью воплотить идеи самого разного рода без вмешательства какой-либо цензуры. Выступая от имени вымышленного автора, художник говорит гораздо больше того, что он может сказать от своего собственного имени. Его образы ассоциативно затрагивали именно те струны в сознании зрителя, которые звучали наиболее болезненно и остро. Возникала сгущенная атмосфера социального подтекста, создавался "эзопов язык" общения. Определённая "литературностью" автора своеобразная вторичность интерпретации не только не препятствовала контакту художника и зрителя, а наоборот, - создавала условия для привлечения более широких ассоциаций и обобщений. Как правило, в любом из циклов графических листов у Валерия Мишина, в его многочисленных сериях работ, присутствует большое разнообразие сюжетов, но ограниченно количество типов людей. Человеческие фигуры он проектирует с одними и теми же руками, ногами, фраками и пиджаками. Вся мебель в его рисунках вышла из одной и той же столярной мастерской. Все деревья - из одного леса и одной породы, возможно, такой, которая неизвестна в ботанике. Подобный творческий метод широко использовали художники ленинградской школы предыдущего поколения. Это влияние народного искусства и русского авангарда, как известно, не чуждое стилизации, принесло успех такому предшественнику Валерия Мишина, как Юрий Васнецов.
Яркий пример такого рода графического обобщения - серия "Мужики".
Для подавляющего большинства сюжетов "Мужиков" характерно соединение быта с аллегорией: мужики пляшут на вулкане, они же стреляют из рогатки по аэроплану и козе, те же мужики ловят летающую рыбку. Из категории аллегорий - пустая шуба, из воротника которой торчат коровы, козы и петух на верёвочке, а подмышкой у шубы засунута большая рыбина. Из той же страны "непуганых дураков" вылезает мужик, замороченный справками с вилками, ложками, бутылками и топором, и пьяница-симультанист, обладающий сразу тремя носами, тремя глазами и пятью руками, и пугало с веником и колесом вместо головы, и летящая среди многочисленных предметов "небесная русалка", и "некто с пальцем у губ и кукишем в кармане.
Конечно, есть и озорно наблюдённые бытовые сцены. Без всяких там иносказаний. Но когда они вводятся в единый стилистический ряд с вышеописанными сюжетами, то и они приобретают многозначительный характер.
Казалось бы, какие уж тут "аллегории" когда трое мужиков вываливаются из пивбара "Дубок", что на Измайловском проспекте рядом с Варшавским вокзалом, играют в домино, подсматривают в щель дачной душевой, где моется ядрёная бабёнка. Всё это могло бы быть анекдотом в картинках, если бы не "перевод" их в образную систему классицизма. И тогда разговор голого Рудика Пейсахова с мужиками во время помыва в ленинградской общественной бане, - 18 копеек вход, - предстает перед нами, как диспут по философии в римских термах. Пространство картин хотя и условно, но достаточно глубоко, наподобие сцены. Художественное время в этих картинах "метафизично", то есть, замкнуто и остановлено. Этот мир постоянен и неизменен, но дышит. Он дышит глубоко и равномерно, в нём нет чудес, он очень материален. Если же художник хочет, паче чаяния, продемонстрировать нам какие-нибудь чудеса, то они смотрятся, как фокусы. В связи с тем, что пространство незыблемо, а форма предметов "овеществлена" и материальна, то возникает какая-то страна многоруких, многоголовых нестрашных монстров. Умом-то мы понимаем, что это показан один человек в разных стадиях поворота, но глаз отказывается этому верить. Глаз верит конкретности того мира, который внутри рамы. Это симультанизм "наизнанку".
В конце концов, многоголовые мужики таки разъединяются и начинают действовать самостоятельно, но ощущение "страны непуганых дураков" остается. И ты примериваешь это ощущение к реальности, к тому географическому пространству, в котором живёт художник Валерий Мишин и убеждаешься в том, что он не только поэтично, но и правдиво отобразил окружающую жизнь.
Последнее десятилетие прошлого века Валерий Мишин посвятил картам. Не игре в карты, а созданию рисунков карточных колод. На этой основе состоялась целая череда выставок его графики под названием "Пиковая дама". В этом прикладном жанре Валерий Мишин среди современных художников не имеет себе равных. Долголетнее творческое содружество с петербургским музеем карт и с австрийской фирмой "Piatnik" привело к созданию оригинальных колод на русские исторические темы, на тему постройки карточного домика "Cosmopolitan" (1997). И везде стиль Валерия Мишина узнаваем, изыскан и ироничен.
Валерий Мишин настолько талантлив, что нашёл свой стиль быстро и окончательно ёщё во время учёбы в Мухинском училище. Я был изумлённым очевидцем рождения его стиля, наблюдателем процесса этого выхода (выражаясь фигурально) "из куколки - мотылька" в литографской мастерской ЛВХПУ. Мастерская эта находилась тогда наверху, под куполом Молодёжного зала и в ней царил великий печатник Геруля - Герман Петрович Пахаревский. Его роль в художественной жизни ленинградских графиков была сравнима с ролью акушера художников. Мишин - удачный первенец. Герман Пахаревский был очень яркой личностью и заслуживает особой статьи. Валерий Мишин оставил о нём восхищенные и благодарные воспоминания.
Портретом Германа-печатника открывается первая серия литографий Валерия Мишина, которая принесла ему известность среди студентов и преподавателей ЛВХПУ им. Мухиной: "Ночной сторож", "Дом в разрезе" и др..
Валерий Мишин родился в Симферополе в ста километрах от того места, где родился и я на три месяца раньше. Причерноморский народ - это особый этнос, сформировавшийся из греков, славян, евреев, кавказцев и болгар во времена Византийской империи. Горластые и нахрапистые одесситы - это только наиболее заметная часть этого этноса. Валера, в моём представлении, типичный византиец: ироничный, тонкий, с сильно развитым рефлексом цели, с прекрасным чувством юмора и философским складом ума. Своими скорбно-одухотворёнеными чертами лица он напоминает мне иконописные лики, но при этом он очень жизнеспособен, хотя и явный интраверт. Недаром, в молодости, вместо подписи он использовал изображение улитки.
Валерий Мишин - один из самых умных художников, которых я встречал в своей жизни. Но художнику иногда ум мешает совершать случайные и безрассудные поступки в искусстве. Его стиль, благодаря уму, сформировался быстро, но по прошествии 20-30 лет рамки стиля стали ограничивать художника. Пытаясь вырваться из этих рамок, он попытался ввести элемент случайности в жесткую "заданность" своего искусства. Он сформулировал для себя некое направление из останков реальности и навал его "остаточный реализм".
Валерий Мишин сейчас - один из лучших представителей знаменитой ленинградско-петербургской графической школы.

Игра в бисер

Когда художник живет в реальности похожей на абсурд, то и жанр выбранный им часто бывает несколько бессмысленным с общепринятой точки зрения. Я имею в виду экслибрисы Константина Чмутина, которые ни один нормальный человек даже не пытался вклеить в свою книгу. Да и как вклеишь такую, например, изысканно сделанную гадость, которую он награвировал для меня двадцать лет назад: бежит клоп, оставляя после себя характерные следы, составляющие буквы "из книг М.Петренко". Клянусь, клопов у меня тогда уже не было, и из моих книг они не выбегали. А вот сам он, уйдя от родителей, жил в жуткой коммуналке в бабушкиной комнатке за кухней, где клопы падали прямо со стен. Любя порядок он следы от клопов старательно заклеивал кусками политической карты мира.
Чмутин весь в этом.
Его экслибрисы не столько говорят о том, для кого они сделаны, сколько о нем самом: декадентски изощренном, элитарно-изысканном, эгоцентричном художнике.
Кстати и сам жанр, по-моему, отвечает тем же качествам. Современный экслибрис уже не охраняет книгу от воров. Сейчас книги, конечно, крадут меньше, и вообще, владельцев книг стало много, поэтому функция экслибриса естественным образом изменилась. Экслибрис стал из прикладной области графики вполне самодостаточным жанром и прекрасно существует без книги. Этот жанр не для дилетантов, он призван демонстрировать элитарную индивидуальность стиля и уровень изощрённого мастерства художников.
Элитарна и техника, в которой Константином Чмутиным исполняются эти маленькие шедевры. Меццотинто как нельзя лучше совпадает со складом его характера и темперамента - не у всякого художника хватит усидчивости и терпения особым образом подготовить медную доску для работы, часами раскачивая в разных направлениях "качалку" для получения однородной матово-бархатистой поверхности медной доски. Затем нужно педантично "выгладить" каждый волосок, каждую трещину, каждый пупырышек и плешку на предметах, которые так охочь изображать наш художник. Говорят, это хорошо успокаивает нервы и начинает казаться сродни тому, чем занимаются больные в психоневрологических диспансерах.
Константин Чмутин принадлежит к тем немногочисленным питерским художникам, которые обязаны своим формированием Эрмитажу, где безмолвно обучают своими картинами Рембрандт, Шарден и малые голландцы.
Сюжеты его работ очень просты, больше того - аскетичны, но все эти картошки, морковки, яйца, луковицы, погруженные во тьму и выхваченные оттуда лучом света, притягивают к себе, заставляют зрителя долго в них всматриваться. Их суггестивность связана с длинной чередой подсознательных ассоциаций и опоэтизированных реминисценций. Это тихая жизнь вещей, часто болезненных и странных. Возможно, бессознательно, как бы под влиянием навязчивой идеи художник ищет в мире вещей и отбирает для своих картинок те из них, в которых есть отклонения от нормы. Он с дотошной скрупулезностью исследователя ощупывает их поверхность, складки и фактуру, как бы получая сексуальное удовлетворение от осязания округлостей и мельчайших впадин, выпуклостей и трещин, гладкости и шероховатости, теплоты и холодности.
В этой незаметной жизни вещей исподволь идет вечная борьба между жизнью и смертью, между наполненностью и пустотой. Художник не вмешивается в эту борьбу, он просто наводит на неё фокус нашего зрения. При этом художественная установка на традицию идущую от старых западноевропейских мастеров чуть чуть смещается за счет особого строя видения современного интеллектуала, знающего работы Бенюэля и Сальвадора Дали, Стенли Кубрика и Магрита.
Чмутин смотрит на изображаемый им мир отстранённо, он объективизирует его. Художник не хочет отождествлять себя с этими миром. В конечном итоге все организует и успокаивает свет, оказываясь главным героем всех этих овощных драм и трагедий.
По прихоти судьбы имя художника отражает его главную человеческую сущность: Константин константен. И как бы ни менялась абсурдная реальность, в которой живет художник - он продолжает раз и навсегда избранную им игру, завораживающую своей бессмысленностью и трудностью "игру в бисер".

ПОЗИТИВНЫЙ ПОФИГИСТ из Штиглица

"Несоюзная молодежь" и комсомольцы, которым все "по-фигу", иронизирующие над всем святым, о которых сказал поэт, что молодежная толпа "плюет на алтарь и в детской резвости колеблет твой треножник" в годы развала и застоя играют позитивную историческую роль. Каким же образом они выполняют эту тяжелую работу, если они лентяи, бездельники и тунеядцы и только поют дурацкие песни и сочиняют идиотские стихи? А вот как раз этими песнями, стихами и подзаборными картинками.
У нас в Сан-Франциско, в Нью Йорке и других городах демонстрировалась большая выставка: "Бит-культура в Америке 1950-1965г.г." Это рассказ о том, как складывалась здесь особая культура "битников", поэзия и искусство протеста против бездуховности и сытости капиталистического общества.
Вот интересно - в Америке это называлось "капиталистическое общество" а у нас в бывшем СССР - "советский народ"! И ездили туда-сюда посланники нашего народа Евтушенко и Вознесенский, и рассказывали нам в стихах и прозе об американских поэтах, об Аллане Гинсберге, о Бобе Дилане, о Джоан Байез... На поле, вспаханном битниками, расцвели дети цветов - хиппи и различные братства восточной философии и ненасильственного, растительного образа жизни. Потом вирусы этой философии проникли в здоровое до той поры советское общество, и к концу 70-х годов сложились условия для массового молодежного "пофигизма". Молодежные рок-группы в Ленинграде, вроде "Аквариума", "ДДТ", "Алисы" стали источниками этой инфекции, как в местном, так и в союзном масштабе. Это был вульгарный, массовый, "поточный" стиль, который, уходя в глубины России, Татарии и Сибири, становился все более примитивным, а потому более правдивым и безыскусственным. Он сливался с жизнью и уходил в нее, как в песок. Но были очаги "элитарного пофигизма", откуда подпитывались и Гребенщиков со своим "Аквариумом" и будущие "Митьки". Одним из наиболее известных и посещаемых была мастерская Акселя.
"Аксель" - художник Борис Петрович Аксельрод, член Живописно - монументальной секции Союза Художников, один из первых выпускников военного приема в Ленинградское Высшее Художественно-промышленное училище (бывшее Штиглица, бывшее Мухиной, ныне Академия Дизайна и Прикладного искусства), имел в качестве мастерской мансарду на углу Фонтанки и Большой Подьяческой. Раньше это помещение было заурядной питерской коммуналкой: с ванной в кухне, с жутким туалетом и окнами, выходящими прямо на крышу. Теперь это стало очагом искусства. Как напоминание о реальной жизни, на посетителей падали с потолка клопы. Просто сыпались!
Аксель - личность легендарная. Когда я учился в "Штиглица", в первой половине 60-х годов, в коридорах училища, как образец, представала его дипломная работа на тему "Демократическая молодежь мира" - сграффито на брандмауэре гостиницы "Дружба" на улице Чапыгина. Оно - это произведение - и до сих пор там, хотя автора еще перед Московской Олимпиадой по представлению КГБ исключили из Союза Художников за связь с таинственным "Белым братством", отобрали мастерскую и вынудили уехать "на родину предков" - в Израиль. С этим случаем связан один из немногих приступов моей совершенно бессмысленной гражданственности - я написал письмо в его защиту в Союз Художников. С Акселем меня познакомили мои студенты и бывшие ученики из 190 школы. К тому времени он совершенно забросил монументальную живопись, мастерил скрипки и починял другие музинструменты. Для "отмазки" от Союза Художников он уже лет десять говорил, что делает "Небо". Куски этой легендарной мозаики валялись по всей мастерской, и каждый посетитель мог вложить несколько кусочков смальты в это нетленное произведение. В его мастерской паслись не только юные художники, но и вундеркинды из школы при Консерватории, в том числе и мой сын, и студенты консерватории, и мухинцы, и вообще, неблагополучные дети благополучных родителей, Так что, как видим, была обстановка вполне элитарного общества. В одной из комнат, на полу, валялись матрасы, и какие-нибудь разнополые члены этого общества зачастую ночевали там, возможно, в ожидании первого трамвая, как они говорили родителям по телефону. Вот такой Аксель!
Я не знаю, бывал ли там Борис Гребенщиков, но многие из его друзей и товарищей бывали. Некоторые из них работали парокотельщиками, некоторые сторожами, как знаменитый по песне Б.Г. "сторож Сергеев". Возможно, некоторые пытались работать на заводе, как столь же знаменитый "Иннокентий". Самое главное достояние и достижение этой генерации поэтов и художников в том, что они не только сами без пиетета относились к понятию "народ", но и всех своих сверстников, даже комсомольцев, таким образом развратили. Опошлили самое святое еще с пушкинских времен, ибо понятие "народность" - единственное из известной формулы графа Уварова - "самодержавие, православие, народность", - несмотря на все социальные потрясения, оставалось незыблемо святым для истинно русских - монархистов, коммунистов, демократов, анархистов и т.д.
В русской литературе давно сложилось представление, что русский народ всегда прав и безгрешен, когда он потворствует преступлениям своих руководителей, когда сам участвует в воровстве и грабежах - он не ведает, что творит, он живет "не по закону, а по справедливости". Как хорошо чувствовать себя частицей такого народа и ни за что не отвечать! Конкретные люди грешны, злы, но обобщенный, символический народ - свят. Так и называют - "Святая Русь", "великий народ - богоносец"... Присваивая божественность народу России, нарушают Вторую Заповедь - "НЕ СОТВОРИ СЕБЕ КУМИРА". Бог один, и никакое, самое прекрасное сообщество людей не может его заменить. Противопоставив понятию народности свою элитарность, "пофигисты" и "митьки" победили - молодое и подрастающее поколение пошло за ними, под их знаменами и с их песнями.
Ходасевич писал в холодном и голодном Петербурге 1921 года: "Время гонит толпу людей, спешащих выбраться на подмостки истории, чтобы сыграть свою роль и уступить место другим, уже напирающим сзади".
"Пофигисты" уже сыграли свою роль, наплевав на ценности предыдущего поколения, разрушив представление о святости "новой человеческой общности - советского народа", назвав его "совком". Ничего ценного они не создали и создавать не собираются, кроме разрушения своим безответственным поведением сложившихся стереотипов. Создавать новые духовные ценности? Зачем? Да это и не их задача. В лучшем случае нужно нагнуться, подобрать с пола в мастерской Акселя пару кусочков золотистой или голубой смальты и вставить в общую мозаику "НЕБА". Вот и все дела!

ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

... другая ленинградская особенность - это большое количество художников,
музыкантов и поэтов на квадратный километр площади...

Нынче о "митьках" слышал всяк, кто мало-мальски следит за русским искусством. И здесь в Америке любого ленинградского художника хоть как-то отступившего от канонов реализма сейчас же назовут "митьком". Я в митьках не состоял, хотя некоторых из них знаю - они были моими студентами в Мухинском училище. Так что я не из "митьков", а из поколения их отцов. И именно отсюда исходит моя точка зрения на "Художников поведения". Так определяет их место в истории искусства демиург и теоретик "митьковизма" Владимир Шинкарев.
Считается, что самая большая заслуга "митьков" в том, что они образ жизни ленинградского художника второй половины ХХ века возвели в искусство. Они были к этому подготовлены, потому, что живописью занимались не только отцы многих из них, но и матери, и дедушки и бабушки, и другие родные и знакомые. Так что мировоззрение сформировалось задолго до возникновения сообщества. Оно определяло поступки и способ существования в советской реальности их "отцов" - то есть предыдущей генерации художников, не пожелавших или не сумевших пристроиться к кормушкам Союза Художников. Чаще всего они вели жизнь легальных парокотельщиков и домохозяек и нелегальных художников и поэтов. При отсутствии справки с какого-нибудь места работы и несчастливом раскладе судьбы их могли послать в любой момент на "химию" за тунеядство. Лично у меня в такой справке было написано, что я являюсь преподавателем рисунка в школе при ЛВХПУ им. Мухиной. Справки из издательств силы не имели, и процесс над Бродским это доказал.
Брезгливость и нежелание жить свинской жизнью у идеологических кормушек уводило художников в подвалы котельных, дворницкие ЖЭКов, будки сторожей, на грошовую зарплату преподавателей подготовительных курсов.
Сутки работать, трое отдыхать!
Это давало не только справку, но и помещение для чтения, рисования и писания, но главное, для свободного общения внутри гетто, в лагере, в зоне. Так и кочевали из одной котельной в другую всей компанией, когда кончалось дежурство одного, и начинались сутки другого. А летом котельные закрывались, и можно было съездить в Коктебель, совместно с друзьями сходных профессий - литераторами или отказниками. Часто это были одни и те же лица в трех ипостасях: поэт-художник-отказник. То ли отказниками становились из-за любви к литературе Самиздата, то ли литераторами, из-за того, что получили отказ и кучу свободного времени вдобавок. Плюс - имидж нонконформиста. Тут же среди этого подвального братства заводились дети, зачастую общие. Они подрастали, тоже тусовались и были неразличимы с похмельного взгляда папы-художника. В тельняшках с отцовского плеча, младобородатые и добродушно ехидные, они иронизировали и посмеивались над отцами. А если у тебя сына, к примеру, звать Митька, то и друзья, его шастающие здесь, все на одно лицо, естественно, будут называться "митьками" - во множественном числе. Этимология простая, только ударение нужно переставить для удобства на последний слог "митька".
Поколение художников А.Арефьева, В.Шагина, Р.Васми, А.Басина, В.Гаврильчика, Б.Кошелохова, В.Дышленко, В.Воинова, Олега Охапкина, Виктора Кривулина, Олега Григорьева сформировало этот андерграундный (подвальный) стиль общения, который распространился среди околохудожественных мальчиков и девочек, переносивших его из котельных в "Сайгон", из "Сайгона" в "Муху", а из "Мухи" дальше и дальше по всей России. Лучше всего этот стиль жизни и взгляд на мир был обобщен и выражен в стихах Олега Григорьева, соученика Ильи Глазунова и Михаила Шемякина по школе при Академии Художеств. Только первый был старше, и хоть на тройки, но закончил Академию, а второй - младше и был выгнан еще из школы. Думается мне, что Олег Григорьев оказал большое влияние на жизнетворчество Вл. Шинкарева.
Отличительной чертой стихов Олега Григорьева также как и впоследствии коллективного творчества "митьков", было безусловное введение себя в контекст парадоксального мира и в то же время взгляд на себя как бы из-за бугра - со стороны европейца-петербуржца на несчастного ленинградского родственника-совка. Взгляд этакого внутреннего эмигранта, как обзывались в сталинских газетах. Для митьков характерна эта двойная культура: с одной стороны, органическая целостность насильно насаждаемой в школе русской классики, олицетворяемой какой-нибудь громоподобной Кларой Петровной, а с другой стороны - эклектическая свобода общеевропейских ценностей, просачивающаяся в Ленинград.

Жили мы тесным кругом,
стоя на двух ногах,
То чего хотели сказать друг другу
было выколото на руках.
Под впечатлением романтики мифов "о глумящейся и рычащей толпе и одиноко страдающем добре", "митьки" стебаются, иронизируют над тем, что "всем прогрессивным человечеством" воспринимается серьезно. Основой мифа становится недавняя советская реальность. Предания и байки о художниках, сконцентрированные в образ некоего Икарушки, который не захотел лететь за своим папой Дедалом, а полетел к солнцу и, естественно, разбился, "митьки" примеряют на себя. Хотя и иронизируют при этом. Художники-шестидесятники с устоявшимся комплексом "созидательной ответственности" вызывают у них доброжелательную улыбку, и к ним они подходят с утешительной фразой: "Чего там делать. Я бы лучше водочки выпил". И действует! Так устанавливаются утраченные связи отцов и детей и уровень общения с публикой.
Не так давно Русский Музей устроил в Мраморном Дворце юбилейную выставку "митьков". Это была победа! Хоть "митьки" и декларировали, что они "никого не хотят победить, ибо все равно окажутся в говнище", тем не менее, они ходили в лучах славы - приговаривая - "и этим они завоюют мир". Им завидовали недавние друзья-соперники: "новые дикие", некрореалисты", концептуалисты и черт знает кто. Основные "митьки" только что приехали то ли из Парижа, то ли из Лондона и выступали с призывами то ли бросить пить и курить, то ли бегать трусцой и совершать здоровые движения телом. Они были прямо противоположны первоначальным, отрепетированным еще на заре туманной юности лозунгам, типа "А" не выпить ли нам водочки" - "Дык"! Время навязало им роль властителей дум и примера для подражания. С подачи отдела пропаганды Русского Музея имидж прекраснодушного молодого раздолбая был подорван снаружи. Но и изнутри возникли проблемы. Дело в том, что "митьки" воспринимаются только во множественном числе. Но среди них возникли художники находящие свой собственный, индивидуальный стиль. Они начали отпочковываться и выставляться отдельно: Демичев, Яшке и др. Вообще-то "митьков" всегда отличало серьезное отношение к краске, к живописному качеству картины. Однако зрителю не нужно наслаждение краской, а нужно то, что позабавит его, уведет от противной реальности в мир добродушной выдумки и отдыха в дружеском кругу.
Легенду о себе "митьки" строили сознательно и построили ее так хорошо, что наивные зрители из Казани и Иркутска путают реального художника с его маской, как путают живую речь со всеми их "елы-палы", "дык" и прочими междометиями. Хотя "митьки" разрабатывали живописную форму примитива, ориентированную на "слово", тем не менее, форма указывала на традицию западноевропейской культуры. Известно, что Шинкарев создавал свои версии Веласкеса, Рубенса, Ван Дэйка. Очень давно, когда я познакомился с А.Флоренским, он показывал в основном свои живописные интерпретации Ватто. А все его митьковские ориентации были в сфере графики. Вообще ЛВХПУ им. Мухиной, где училась часть "митьков", всегда было больше ориентировано на Запад, чем какой-либо другой художественный институт в России. Мухинский стиль жизни оказал большое влияние на формирование стиля общения "митьков". Вопреки той личине добродушного ханыги, которую приняли на себя "митьки", все они люди хорошо образованные и по большей части хорошо воспитанные. Борис Гребенщиков одно время выставлял свою розово-голубую живопись вместе с ними. Он оставался в своем эстрадном имидже, и это несколько противоречило коллективному образу. "Митьки" надевали маску, как только вылезали на люди. На телевидении, на сцене, на вернисаже. На первых порах они использовали очень удачно поданную личину этакого мухинца младшего курса, который, придя, домой или в мастерскую, увидел пьяного в хлам папашу-художника, совершенно беспомощного и жалкого, измазанного краской и лежащего под мольбертом. Но не осудил, а пожалел, поднял, положил на кушетку, обтер ему лицо и прикрыл пальтишком. Примеряя судьбу "гениального, но спившегося" папаши к себе, в кругу своих друзей добродушно посмеиваясь, рассказывал об очередном подвиге родителя, заканчивая эту новеллу фразой "братки, а не сгонять ли нам за пузырем?"
"Митьки", с присущей им артистичностью, реализовали свой театральный инстинкт тем, что как бы сыграли жизнь предыдущего поколения, утрировали и пародировали словарь и стиль жизни. Не осуждая этот стиль, придали ему гротескные формы. Язык "митьков", как и всякий сакральный язык, образовался из профессиональных словечек и выражений художников, из блатного языка, из подслушанных у пивного ларька диалогов. Они обыграли слова известного всем Штирлица, ставшего народным русским героем и мифом, и кто его знает, что там намешано еще... Пусть в том разбираются филологи-языковеды. Для меня важнее подчеркнуть, что "митьки" театрализовали идеологию безысходности, господствующую в умах их "отцов". Их заслуга в том и состоит, что они воспользовались этой идеологией и устроили собственный театр. Как говорят искусствоведы - "театрализация творческого акта происходит за счет его иронического снижения".
Жизнь намяла бока не "митькам", а их родителям. И они, "как бы резвяся или играя", надели маски собственных пап и мам, а на этих масках застыло выражение иронии, сходной c рефлексией, которую ощущаешь в стихах Олега Григорьева. Он, лепя свою маску, все время наполнял собственной кровью пьесу, в которой жизнь и легенда мешались. "Митьки" же талантливо ее использовали в своем театре. Ни в коем случае, я не хотел бы, чтоб меня поняли так, что "митьки" делали это по каким-то меркантильным мотивам. Вообще, мне хотелось бы исключить из статьи коммерческий аспект, потому, что всякое поношение искусствоведами коммерции говорит о том, что это выступают конкуренты и под этикеткой "некоммерческого" хотят протолкнуть на рынок искусств "своих" художников.
И все-таки, как же сформировалось это успешно пародированное "митьками" мировоззрение упадка и безысходности? Нужно прямо сказать, что это мировоззрение находило два выхода: положительный - в творчестве "для себя" и отрицательный - в пьянстве и трёпе с себе подобными. Причем, неважно было - носит ли художник звание "члена СХ" или же он отщепенец-нонконформист из Газа-Невского андерграунда. Ленинградские условия художнического быта имели свои особенности. Главное - в Ленинграде по сравнению с другими городами было гораздо меньше проблем с мастерскими, потому что нежилого фонда в центре города было навалом. Само собой разумеется, что членам СХ отдавали мансарды, а не членам, и студентам - подвалы и коморки для метел и совков под лестницами. Дома работать по многим причинам было невозможно - соседи в коммуналках, паркетные полы и полированная мебель, и дети, и жены и т.д. Художническую пьянку устроить было нельзя, девушку уговорить позировать - тем более. Нельзя было друзей пригласить, стихи читать громко, выпить от души и без оглядки... Короче, подвал в Ленинграде стал лучшим местом встреч, разговоров, творчества, общения, музицирования и даже проведения семинаров и конференций по немарксистской философии. А что говорить об издании журналов, таких как "37", "Мария" и т.д.? "Андерграунд" - это и есть подвал, подполье. Другая ленинградская особенность - это большое количество художников, музыкантов и поэтов на квадратный километр площади. Плотность художнического населения просто потрясающая, и от этого постоянная борьба за работу, за заказы, "за халтурки". В конце 60-х - в начале 70-х годов Академия Художеств, заручась поддержкой партии, во все худсоветы и административные органы Художественного Фонда посадила "своих" и повыперла "чужих" - то бишь мухинцев, и остальных. Вот, например, случай из жизни. Вскоре после окончания "Мухи" приношу на выставком в СХ свои гравюры. Не успел их еще расставить, спрашивают вежливо: "Простите, вы, где учились?" "В ЛВХПУ им. В.И.Мухиной" - отвечаю. "Какое отделение?" "Дизайн и Промграфика..." "Тогда вам не сюда. Делайте то, чему вас учили, и несите их на выставку по специальности - а мы их смотреть не будем". И выгнали меня. А без выставок в СХ не принимают. Больше того, если ты не член СХ, то тебя могут осудить за тунеядство, - если не имеешь справки с места работы. Вот так-то в начале 70-х годов и образовался котел с закрытой крышкой, куда попадали молодые художники. А давление и недовольство все увеличивалось.
Именно это послужило причиной взрыва, и так называемой, "бульдозерной" и Газа-Невских выставок. Художников вне сферы Союза Художников загоняли в своеобразное гетто подвалов все - Академия Художеств, партийные санкции, КГБ и милицейские протоколы. В противном случае, отъезд на "стройки народного хозяйства", на 101 км.
Так вот "митьки" - дети этого гетто. "Дети подземелья". Они с младых ногтей, как говорится, восприняли этот стиль жизни. Но самое важное, что, выросши - они от него отстранились, оформив этот стиль жизни как театр. Так они приспосабливались к новым условиям. Но совсем порвать пуповину не могли. Они тоже чувствовали себя изгоями, но, тем не менее, иронизировали над не приспособившимися к новым временам родителями. Иронизировали, как сочувствующий утреннему похмелью родителя, взрослый сын. Ирония снижала и снимала напряжение от общения с "совками". Театрализация жизни создавала нечто далекое от прискучившей и унылой жизненной правды, которой все больше и больше тяготились "митьки".
Важно то, что сделано это было талантливо. "Где нет таланта, там балаган и кривляние. Занятно, но не трогает. А вот если талантливо, даже слегка только талантливо, то какой только ерунде не поверишь в тысячу раз скорее, чем факту из мира действительности, - из этого ужасного мира, где все сговорились, чтоб нас обманывать, морочить, мучить, и притом так безжалостно, так тупо, так обидно..." - писал Н.Н. Евреинов в начале этого века. Век кончается и снова возникает петербургская традиция мистификаций и театрализации жизни, как во времена мирискусников, заумников, ничевоков и обериутов. Как и те, "митьки" пляшут на гробах отмерших отцов. Но уже и это отходит. Поскольку всё митьковское уже становится историей, и судьба принялась расставлять все по своим местам, то это эссе об "отцах" и "митьках" мне, как одному из "отцов", хочется закончить на высокой поэтической ноте, рисующей взаимоотношение двух поколений:
Громадные, выше крыш
Надо мной шелестели тополи.
Подошел какой-то малыш
И об меня вытер сопли.

           Стихи Олега Григорьева


Меж детей ничтожных мира

Олег Григорьев

После смерти Александра Сергеевича Пушкина в "Конюшенной церкви" не отпевали больше никого. И его там отпевали, можно сказать, "по месту жительства" - эта церковь была ближайшей к дому, где он умер на Мойке 12. И только в мае 1992 года храм Спаса Нерукотворного образа на Конюшенной площади Петербурга была снова экстраординарно открыта, были повешены иконы, приглашены священники, она была срочно освящена, и всё это было сделано для того, чтобы отпеть поэта и художника Олега Григорьева. Вот гонителя Олега, главного официального детского поэта и героя соцтруда Сергея Михалкова там не отпоют. А на отпевание Григорьева собрался весь поэтический и художественный Петербург, и ещё из Москвы народ приехал. Что ж такое? Олег был известен в городе, как забулдыга и клиент вытрезвителя и Крестов. А тут такой почёт и уважение! Ничего страшного, Ленин тоже в Крестах сидел. И в этой тюрьме прославился тем, что, то и дело ел чернильницы. Он там писал прокламации и делал чернильницы из хлеба. А Олег Григорьв прокламации не писал - он писал стихи и картины. Но ему не повезло в жизни потому, что в их коммунальной квартире поселился милиционер и стал Олега то и дело сдавать в ментовку. Ну а те его в Кресты отправляли. И в Крестах Олег продолжил ленинскую традицию лепить из хлеба разные предметы, вроде человечков. Он там даже за девушками, как и полагается поэту, заочно ухаживал.
Я вылепил ей из хлеба
Человечка мужского,
Она к нему прилепила
Человечка другого.

А тех человечков с полки
Ночью украла крыса:
Один человечек в локонах,
Другой человечек лысый.

Я познакомился с Олегом Григорьевым на выставке ленинградских нонконформистов в ДК "Невский" в 1975 году. Поскольку об этой выставке объявляли не советское радио и газеты, а "Голос Америки", ВВС и "Свобода", то народу на ней была тьма. Посетителей и художников "обслуживали" бригады стукачей из КГБ и они же автобусами привозили ПТУшников и пропускали их внутрь вне очереди через черный ход. Делалось это для создания атмосферы "осуждения" искусства нонконформистов. Кстати, ПТУшникам так понравилось "осуждать" искусство, что они не остановились даже после выставки, и ночью поскидывали мраморные статуи 18 века в Летнем саду:
Венеры нагую фигуру,
Как пьянь положили на лавку.
Психею связали с Амуром, -
Спустили в Лебяжью канавку.
На выставке, волей случая, наши работы висели почти рядом. Выглядел он как пацан: худенький, щуплый. Выставил он триптих "Гнёзда" - это была по настоящему хорошая живопись, в духе экспрессионизма. Его картины отличались крепким, внутренне энергичным рисунком, но самое главное, трагическим художественным смыслом. Эти три картины говорили о том, что неприкаянному, не принятому миром художнику есть один приют, одно гнездо - внутренний мир красок и слов. Всё остальное будет разорено слепой и бессмысленной силой. "И даже не надейся где-нибудь отсидеться и что-нибудь сохранить" - кричали эти работы. Я тогда считал, а теперь тем более уверен, что этот его триптих "Гнёзда" был одной из лучших работ этой выставки. Ведь сейчас смотрятся откровенно убогими по мысли и форме нашумевшие тогда на этой выставке две выдрюченные повествовательные работы И.Тюльпанова - "Ловленный мизер" и какая то с берёзкой, людьми и мистифицирующими надписями, по которым можно было судить, что художник лет пять-шесть не отдыхая корпел над каждой картиной. Фуфло! Экспрессия картин Олега Григорьева не была умозрительной, заемной или наигранной. В них была большая культура живописи и это при том, что в работах чувствовалось присутствие "слова". В работах Григорьева , ориентированных как бы на "чистую живопись" каким-то немыслимым образом чувствовался сильный интеллектуальный импульс. За энергичными мазками и повышенной цветностью н6а холсте проглядывало нечто философски- поэтическое. Казалось, что во время работы его несла какая-то вдохновенная стихия.
Вообще в жизни его, что называется, "несло". И он этому не сопротивлялся.
Так стихия занесла художника в поэты.
Олег Григорьев учился в школе при Академии Художеств в ленинграде. В те времена, в конце 50-х годов СХШ при институте им.Репина ещё находилась там, где ей отвели место сто пятьдесят лет назад создатели Академии Художеств - в главном здании на набережной Невы. О присутствии интерната для вундеркиндов в этом храме русского искусства свидетельствовал не только детский крик в сводчатых коридорах, но и густой запах щей или горохового супа. Начало перерыва на обед - кульминационного момента в художественной жизни, извещалось жутким грохотом множества ботинок и сапог, бегущих вниз по железной винтовой лестнице. От этой лавины шарахались в стороны тихие провинциальные заочницы искусствоведки: такая картина была не для слабонервных девиц сидевших в библиотеке рядом с винтовой лестницей. Если я попадал в Академию в это время, то всегда в этом месте и в этот час испытывал восторг перед разгулявшейся стихией и неистовством жаждущей плоти. Задолбанные скучным рисованием гипсовых носов и кубиков ученики, забитые консервативными идеологическими установками студенты в своём стремлении в столовую раскрепощались и становились естественными. Однако удовлетворение естественных потребностей, перенесённое в сферу художественной жизни, вырабатывали у многих воспитанников Академии Художеств рефлекс "стремления к кормушке". Под "кормушкой" у художников подразумевались заказы на изготовление идеологически выдержанных в советском духе картин. У тех студентов Академии Художеств у которых "с младых ногтей" вырабатывался и закреплялся этот рефлекс, развивалось свойство расталкивать соперников локтями и использовать родственные связи. Ведь без помощи влиятельных родственников-преподавателей и влиятельных знакомых профессоров нечего было рассчитывать на быстрое поступление в Художественный институт. Чтобы отсечь тех, кто мог составить конкуренцию детям и внукам академиков при поступлении, старались сделать так, чтобы к последнему одиннадцатому классу все более или менее способные были отчислены. Правды ради, нужно сказать, что и среди детей и внуков влиятельных художников и архитекторов - "блатных", были талантливые дети. Но большинство дипломированных художников только увеличивали количество черно-серой отвратительной живописи и гипсовых вождей в запасниках Художественного Фонда. При поступлении в Союз Художников тоже старались не допустить туда тех, кто мог составить конкуренцию в "стремлении к кормушкам", кто отличался своим собственным лицом и ярким талантом. У Олега Григорьева был талант, но не было влиятельных родственников. Я думаю, что его, как и Шемякина, и других талантливых ребят именно из-за отсутствия блата выперли из СХШ, а не потому, что он не захотел рисовать ведро и веник. Конечно, это мука, рисовать 96 часов вёдра и швабры. Однако искусство требует жертв, и Олега из школы исключили. Но закваска крепкого академического рисунка и уважение к искусству остались. К сожалению, Олег Григорьев, по его собственным словам "не отстоял себя, как живописец". Так что выходит, что он пошёл в поэты с горя оттого, что не отстоял себя в изобразительном искусстве. Но в поэтической сфере его талант сразу же получил всенародное признание, и его стихи стали фольклором детей и юношества с лагерной психологией. Легенда говорит, что знаменитое стихотворение про электрика Петрова, ныне переведенное на все основные языки мира, он написал в шестнадцать лет.
Я спросил электрика Петрова -
Для чего ты намотал на шею провод?
Петров мне ничего не отвечает.
Висит и только ботами качает.
Всякому подлинному творцу присуща некоторая интонация удивления. Мир перед ним, конечно же прекрасный и удивительны. Относительно Олега мир всё-таки был более удивительный, чем прекрасный. Жизнь всё время преподносила сюрпризы. И несмотря ни на что поэт широко распахнутыми глазами смотрит и познает тайны жизни. Удивляться было чему:
Воровал я на овощебазе
Картофель, морковь и капусту.
И не попался ни разу,
А всё равно в доме пусто.
Конечно, жизнь у него была не сахарная. Жизнь в полукриминальной и полусумасшедшей обстановке то и дело ставила поэта на порог смерти. Черт-те что с человеком творилось! А ещё друзья художники абсурда подбавляли. Художник Владимир Шагин как то пришёл к Григорьеву домой. Видит, стоит Олег у Окна и смотрит в пространство. Шагин взял, да как трахнет кулаком по оконному стеклу: якобы, чтоб пейзаж за окном поэту был виднее. Дело было в холодную пору, а тут окно вдребезги. В комнате как-то неуютно стало, холодно и сыро.Совсем плохо стало. И Олег, уже в совершенном отчаянии возопил: "За что это мне! Есть за что мстить? Или меня уже оттуда не охраняют" б - и тыкал рукой в небо… Шагину стало совестно. Он привел Григорьева к себе, в свою мансарду на Загородном, подвёл к окну и сказал : "Бей" - мол, мне отмщение и аз воздам. Но Но Олег ничего бить не стал, во первых, окно маленькое, а это уже неинтересно. Кроме того, он жалостливый был человек: бабочек рассматривал, птичек лечил и жалел . Он даже написал элегию "На смерть стрижа". И какие бы выкрутасы не устраивала ему судьба, при всём при этом он сумел сохранить светлую печаль души, несмотря на то, что беспросветность жизнизатягивала горизонт. Конечно, жизнь отравляли и сосед милиционер, и постоянное безденежье, и невезуха, и многое, многое другое. Тут поневоле экзистенциалистом станешь…. То в вытрезвитель попадёшь, то на стройки народного хозяйства, то есть на "химию", то в Кресты, то в психушку. Пребывание в психушке на Пряжке почему-то выливается в классический хорей с плясовым звучанием ударных и безударных:
Хармс погиб в пустыне этой,
В склеп живых сюда сойдя,
Живописцы и поэты…
Вот сподобился и я.
Олега Григорьева в будущем история отметит, как последнего элегического поэта. Смерть входила в его поэзию не то, чтобы буднично и несуетливо, она казалась избавлением от тягот жизни. Спокойное отношение к смерти, как к чему-то обыденному, к смерти, в которой интереснее всего причина и обстоятельства, а не сам факт, говорит более всего о среде и о времени, в котором пришлось жить поэту.
Иван лежал с открытым ртом
В фуфайке на спине,
И сверху вниз кубинский ром
Лить приходилось мне.
Вдруг замечаю - что за черт?
Осталось мне так мало!
Я лью, и лью, а он уж мертв -
Грамм восемьсот пропало.
Умереть можно сразу, а можно постепенно. Жизнь Олега Григорьева - это сплошное самоубийство, растянутое на годы. Растянутое время ужасно. Поэт всем стилем своей жизни сопротивлялся этому, сжимал время в трепещущие комки страсти, иронии и сарказма. Он как будто мстил жизни. Смерть же была "прекрасна и так же легка, как вылет куколки мотылька".

О русской интеллигенции в Америке

Интеллигент это тот, у кого дело есть продолжение слова. И это слово, и это дело предполагают, что человек больше отдает, чем получает. Масштаб крупного человека сопутствует интеллигенту, а не обывателю. Крупный масштаб ещё с юности отличал Шемякина и Кузьминского. Этим они и были для меня интересны. Не важно великий ли один из них художник и значительный ли поэт другой, - об этом узнают только те, кто будут жить после нас. Но мы современники, всегда можем отличить крупную личность от некрупной. Недавно я прочёл интервью Шемякина в журнале "Огонёк", где по общему представлению эталонный и успешный русский художник, говорит о том, что несмотря на все дорогостоящие проекты, которые он затевает, у него недавно был период, когда не было денег заплатить за мастерскую в Нью Джерси и заплатил за него скульптор Церетели. И я Шемякину верю, потому, что знаю, что не для денег он живёт и работает, а для чего-то более серьёзного и ценного на его взгляд. И когда была у меня, и если будет у меня впредь такая возможность - помочь ему хотя бы словом, я ему обязательно помогу. Я знаю, что это крупного масштаба человек и больше отдает искусству, чем с этого искусства имеет.
В другой сфере, в сфере поэзии, не менее крупная личность - Константин Кузьминский. Мои друзья любят повторять, что Кузьминский уезжая в Америку, говорил, что хочет там валяться под пальмой, есть бананы и ничего не делать. Тем не менее, он собрал и составил колоссальную антологию русской поэзии двадцатого века и издал её. И весь этот многолетний труд сделал парактически за свой счёт. Конечно, без помощи друзей, в большинстве своём таких же голозадых, это не могло бы произойти. А друзья и помощники появляются и держаться, если чувствуют, что художник ставит перед собой большую и, самое главное, бескорыстную задачу. Больше того, они уверены, что художник задачу всё равно выполнит. Даже если это задача - самовыражение, как у Шемякина или Кузьминского.
У меня есть друзья не менее талантливые поэты и художники, но претензий меньше. Оказывается, масштаб крупного человека зависит от того, какого уровня возникают претензии в искусстве и как они выполняются.
Михаил Шемякин оказал колоссальное влияние на ленинградских художников, чьё становление происходило в 60-е годы. Это влияние было как непосредственным, то есть прямым подражанием стилю и эстетике молодого художника, так и косвенным, то есть указанием на то, что есть дороги в искусстве не только социалистического реализма и "передвижничества".
Я относился ко второй категории художников, так как считал всегда, и до сих пор считаю, что профессионализм - это не только умение делать заказанные вещи, но и рисовать то, за что денег никто в настоящий момент не заплатит. Да и не стоит это принимать в расчет, так как цели для настоящего искусства не существует, кроме собственного удовлетворения высокой игрой и самовыражением. Другое дело, что некоторые широкие натуры могут сочетать в себе без ущерба для искусства и талант живописца, и деловые способности, и научную деятельность.
То чем занимается поэт Константин Кузьминский и есть самая настоящая научная деятельность - позитивная наука: накопление, анализ и систематизация таких литературных фактов, как русская поэзия второй половины двадцатого века.
Я тоже понял, что в издание такого журнала самовыражения , как С-Культура, кроме меня, никто денег, кроме друзей моих, вкладывать не будет. И поэтому стал делать это издание на свой страх и риск, и без всякой надежды на материальную выгоду. Тем не менее, я хочу поблагодарить всех друзей, кто прислали свои тридцать - и больше долларов, на которые я смог издать предыдущие номера журнала.

САША ДАНОВ

О Саше Данове и его творчестве я услышал давно. В те далёкие времена, когда я учился в Ленинградской Техноложке и даже не думал, что буду художником, я познакомился с Женькой Есауленко. Мы ходили по воскресеньям на наброски обнаженной фигуры в Дом Народного творчества на улице Рубинштейна и Женька, который жил в строительном общежитии и был прописан в Ленинграде временно, «по лимиту», предложил мне снимать вместе комнату. Я тоже испытывал определённые неудобства из-за того, что какую-нибудь симпатичную девушку некуда привести. Комнату сняли на улице Пестеля угол Соляного переулка, рядом с ЛВХПУ им. Мухиной. Есауленко, известный своей общительностью, быстро познакомился со студентами-штигличанами и, приходя домой, после общения с ними, говорил мне: «Вот про твою выставку в «Ленинградской правде» написали, и ты уже думаешь, что ты художник, что ты хорошо рисуешь, (хотя я так не думал!). Но если бы ты посмотрел живопись Саши Данова с керамики или рисунки Юры Свиридова с металла, ты бы сразу понял разницу между настоящим художником и самодеятельным. Ты попробуй хотя бы в Муху поступить! Слабо тебе!» – раззадоривал меня Женька. – «Вот давай вместе поступать, тогда и посмотрим, кто чего стоит, как художник. Я, - говорил Есауленко, - на керамику буду поступать, как Саша Данов».
Я разозлился и поступил в Мухинское училище с первого раза, а Женьку даже не допустили до экзаменов, так как оказалось, что у него не было аттестата зрелости, а купить его он не удосужился. Началась моя учеба, и я узнал, что Саша Данов действительно был личностью широко известной в ЛВХПУ - б.Штиглица: его учебные работы висели на стенах в качестве образцов для подражания. Он даже смог устроить выставку творческих работ студентов. Это было совершенно необычное мероприятие в те времена, когда каждый мог выставить не учебные работы, а те, которые сами студенты хотели показать. Я запомнил его работу «Девушка с цветком» – портрет Татьяны Колосовой. В Училище тогда открыли несколько новых отделений и в том числе, отделение дизайна (моделирования) одежды или как сокращенно его называли «Моды». Туда принимали самых красивых девушек, и как я думаю, для того, чтобы они могли с большим успехом сами демонстрировать свои курсовые работы. Так вот среди этих красавиц Саша Данов выбрал самую красивую, написал её и женился на ней. И самое главное, что их союз оказался на удивление прочным. Союз двух художников выдержал испытание временем и пространством,– супруги Дановы уже давно живут в Германии.
Энергия Александра Данова воплощалась не только в керамике и живописи, но и в организационной работе. Данов без заказов никогда не оставался. Уже его дипломная работа была выполнена в материале и в качестве монументально-декоративной композиции заняла свое место в гостинице «Ленинград». После Училища он становится руководителем архитектурной организации проектирующей интерьеры, а заодно и преподает в ЛВХПУ. Участие в официальных выставках не исключает его интерес к художественной жизни, так называемых, нонконформистов. В начале 70-х годов напор молодой энергичной генерации мухинских художников пугает начальство Академии Художеств и закоснелых руководителей Союза Советских художников: всё больше и больше монументальных и дизайнерских заказов доверяются талантливым молодым оформителям, монументалистам, графикам – не выпускникам института им. Репина.
Руководство Ленинградского Союза Художников срочно пресекает все попытки мухинцев участвовать на официальных выставках, препятствует поступлению молодёжи в СХ, опасаясь конкуренции. Короче, той генерации, к которой принадлежали мы с Дановым, «перекрывают кислород», закручивая идеологические гайки, доносами натравливая КГБ на художественную молодёжь. Выставки нонконформистов явились результатом этого противостояния, в основе которого были, на мой взгляд, не идеологические, а меркантильные соображения поколения соцреалистов и глупость некомпетентных правителей из Обкома и горкома партии. Александр Данов участвовал в знаменитой выставке нонконформистов в ДК «Невский».
В период с 1967 до 1977 года Александр Данов создает много декоративных произведений для Ленинграда и Дагестана. Однако его творческая энергия ищет выхода в других масштабах и на другом пространстве. В 1978 за рубежи СССР выезжает большое количество художников. – Покинули родину, и уезжают в Германию супруги Дановы. В Дюссельдорфе Александр Данов становится одним из известных в городе художников, преподает и часто выставляется в различных городах Европы. Татьяна участвует в выставках. Сейчас Александр и Татьяна Дановы живут в собственном доме в городке Гоф на западе Германии, и я надеюсь их когда-нибудь там посетить.

Воспоминания об ЛВХПУ

-Да, раньше были времена - пиво на каждом углу. Я когда в Мухинском учился, каждый день ходил в институт из общежития на Фонтанке 23 у Аничкова моста на Соляной 13. Путь вроде бы недолгий и красивый. Если идти по Фонтанке на пути четыре ларька, а если по Моховой, то пять. И еще рюмочная и винница. Самый приятный пивной ларек был на углу Моховой и Белинского. Недалеко от Театрального института. Но не этим был он славен, а тем, что прямо рядом с ларьком был вытрезвитель. Пивной ларек на Моховой, напротив окон вытрезвителя сейчас называют "Имени Сергея Довлатова". Хотя теперь дом с вытрезвителем снесли. Пустое место. А то раньше как приятно было взять кружку пива, посмотреть в подвал на ряды коек с белыми простынками и почувствовать, что кто-то хороший, заботливый позаботится и о твоем теле. Увидеть как там люди лежат, отдыхают. Культурные менты в белых халатах ходят. Потом посмотреть в другую сторону - там церковь Симеона столпника и пророчицы Анны и тоже возрадоваться, но уже о душе. Хотя в этой церкви, как и в других, какое-то НИИ расположено. Вперед посмотришь - слева рюмочная и театр, справа винзавод "Арарат" и институт, а в конце квартала еще два ларька маячат. Нет слов! Бьютифул!
-Конечно, ландшафт открывается великолепный. Но если помните, там есть ещё глазной травматологический пункт. Как-то одному моему приятелю-художнику жена устроила скандал, что он совсем не занимается ребёнком, которого она ему родила полгода назад. Дала ему ребёнка и выпроводила, чтобы погулять, а потом отвезти ребёнка теще, то есть её мамаше, поскольку у неё завтра, в субботу какие-то неотложные дела. Что делать? - он вышел на Моховую, у ларька встретил одного друга, у другого - другого друга, и так ходили они вокруг квартала, от ларька к ларьку пока не попали в рюмочную: три ступеньки вниз и рюмочка столичной 75 грам с бутербродом с килечкой на пристенной стойке. Если помните, там стойка из двух полок - одна вверху, другая для вещей - внизу. Положил наш муж своего ребеночка на нижнюю стойку и стал решать неотложные художественные вопросы искусства с друзьями. Слово за слово, рюмочка за рюмочкой, время идет и ребеночек такой спокойный...Тфу-тфу, чтоб не сглазить. Кто-то вспомнил, что сегодня открывается квартирная выставка и нужно успеть на халяву, пока всё вино не выпили на вернисаже. Побежали быстрей. Короче, время рюмочную закрывать и тут обнаруживается пакет со спящим ребенком. Милиция за него отвечать не хочет, скорая помощь открещивается, что делать? Рядили-судили и наконец направили уборщицу отдать ребёнка в глазной травматологический пункт. Благо рядом. Уборщица здраво рассудила, что и туда ребёнка не возьмут и попросту им его подбросила. Классический случай: положила на ступеньки, позвонила в звонок и попыталась убежать. Но не тут-то было - поймали старую, допросили, посочувствовали и оставили ребёнка у себя. Откуда они грудное молоко брали - не знаю, врать не буду, но ребёночек не страдал. Это точно. Хорошо, всё-таки, что там оказались хорошие люди и держали этого подкидыша до вечера понедельника, когда выяснилось, что ребёнка у тёщи нет и был восстановлен весь путь по пивным ларькам до рюмочной. Ну, а в рюмочной им и сказали, где их ребёнок. Что потом этому художнику дома было...

ГОРОДСКОЙ РОМАНС В СТЕПИ

Многие студенты Мухинского и Академии художеств на летние каникулы уезжали в археологических экспедициях работать. Конечно, можно было летом зарабатывать деньги, рисуя для среднеазиатских колхозов бесконечных Лениных и военно-революционную тематику. Но тем, которым это идеологическое занятие было "по-фигу" и "западло" уезжали работать художниками на раскопах археологов. И я тоже бывал в таких поездках в Керчи и под Минусинском. А потом и мой старший сын куда-то в Ивангород ездил копать древнюю Русь. Очерк, под названием "Городской романс в степи" в какой-то степени воссоздает атмосферу этих летних занятий ленинградских студентов. Больше всего в этой аудитории ценили и цитировали Остапа Бендера и Швейка. Ну, а вечерком у костра пели песни.

"Мне кажется, что боевой дух у нас падает, - сказал после небольшой паузы вольноопределяющийся, - я предлагаю, дорогой друг, спеть в эту темную ночь в нашей тихой тюрьме песню о канонире Ябурке. Это подымет боевой дух. Но надо петь, как следует, чтоб нас слышали во всей Мариинской казарме. Поэтому предлагаю подойти к двери". И через минуту из помещения для арестованных раздался такой рев, что в коридоре задрожали стекла:

Он пушку заряжал. Ой, ладо, гей люли!
И песню распевал. Ой, ладо, гей люли!
Снаряд вдруг пронесло. Ой, ладо, гей люли
Башку оторвало. Ой, ладо, гей люли!
А он все заряжал. Ой, ладо, гей люли!
И песню распевал. Ой, ладо, гей люли!
В этой сценке из бессмертного произведения Ярослава Гашека "Похождения бравого солдата Швейка" в образной форме раскрыты причины и показаны корни возникновения российской не подцензурной песни. Так, по-моему, возник "песенный самиздат". Интеллигент-вольноопределяющийся Марек и Швейк встретились в тюрьме или говоря образно, за железным занавесом и от горя и тоски, чтобы поднять боевой дух, поют песню.
Они хотят заявить о себе миру и тому, что они называют "Мариинской казармой". В качестве этой казармы можно представить себе Советский Союз. То есть я хочу сказать, что поют они не от хорошей жизни. Но с другой стороны, у них есть маленькие радости в личной жизни, - удается стрельнуть покурить, поговорить на интересные темы, иногда выпить и "перед сном вольноопределяющийся не забывает спеть:
Горы, и долы, и скалы высокие - наши друзья,
Нам не вернуть того, что любили мы...
Ах, дорогая моя...
Это поется для души. Ну, чем не туристская или альпинистская песня? Лучше гор могут быть только горы...
Восторг природой объединяет всех, и палача и жертву. Я давеча читал один рассказ о том, как сотрудники КГБ устроили наблюдение за известным диссидентом в частной квартире и хозяин этой квартиры все удивлялся, что офицеры КГБ с упоением распевают песни Окуджавы и Висбора. Что ж офицеры не люди? Просто такой род войск... И тюремщик и палач поют одни и те же песни.
Песня становится народной, когда у нее исчезает автор. То есть, автор есть, ведь кто-то же ее сочинил, но он дематериализуется. Когда же говорят - авторская песня, то это сразу же подразумевает ее временность существования, а не вечность. Автор возникает тогда, когда нужен гонорар или нужно удовлетворить свое тщеславие. И ничего в этом плохого нет. Но на заре возникновения "городского романса" второй половины 20 века никто об авторах не слышал и эти песни воспринимались как народные, естественно возникшие. Почти фольклор. Почти те песни, с которыми ходили слепые по электричкам:
"Я был батальонный разведчик,
А он писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моею женой
Или еще исторически более ранняя. Она мне особенно нравилась "литературностью":
Жила на Москве героиня романа
От старых дворянских корней.
Ее называли Каренина Анна
Аркадьевна - отчество ей.
По мере приближения сюжета к развязке, мелодраматизм возрастал и с особенным надрывом и слезой исполнялись последние строчки, непосредственно соединявшие поэзию и жизнь:
Вот он воровать не имеет охоты,
Забытый от всех от людей...
Подайте, братишки, подайте, сестренки,
Вас просит Каренин Сергей.
Кстати, до сих пор все клубы бардовских песен используют этот принцип и могут подписаться под лозунгом и призывом:
Дорогие братишки, сестренки,
К вам обращается сраженьев герой,
Вас пятнадцать копеек не устроят,
Для меня же - доход трудовой.
Граждане! Лучше просить,
Чем грабить и убивать!
Да... Прошло время и советский песенный товар нашел потребителя в странах ближнего и дальнего зарубежья - Украине, Германии, Америке и у нас в Сан-Франциско. Авторская песня сочиняется сейчас в экспортном исполнении, так сказать "на вынос" и со слушателей просят не пятнадцать копеек, а пять-семь долларов. Автор, как правило, "сраженьев герой" обращается к нам по-прежнему, заменив одно лишь обращение - "Господа! Лучше просить, чем грабить и убивать!"
Может быть я зря иронизирую над современными бардами, но мне кажется, что в прошлом они были и смелее, и бескорыстнее и, главное, гораздо веселей и интересней.
Что личное связано у меня с этими песнями? Попробую вспомнить...
Начало 60-х годов. Гранитный Ленинград, набережная, Фонтанка 23, летит песня:
Степь, да степь кругом.
Широко лежит.
Там в степи глухой
Помирал ямщик.
Эта песня часто неслась из окон студенческого общежития "Мухи", перелетала через Фонтанку и застревала в завитушках Шереметьевского дворца. От диких звуков и завываний студентов-художников клодтовские кони на Аничковом мосту прядали ушами и становились на дыбы. Заинтересованная публика с Невского проспекта, особенно девушки, сворачивали на набережную и потом долго стояли, опершись своими трепещущими ягодицами на чугунную роскошь решеток, Заунывный фольклор с пьяной слезой сменялся бодрыми театрально-бандитскими песнями Владимира Высоцкого. Туристских песен художники не любили и не пели во время выпивонов по поводу завершения своей очередной халтурки. Вообще, туризм не пользовался у художников большой популярностью никогда. Художники согласно со своим отношением к природе любили охоту. А активно относиться к природе у них означало мичуринский принцип в действии: "Нам не нужно милостей от природы, взять их у нее наша задача". Не "фотографировать" природу в своих картинах, а брать ее, что называется "за рога". А после получить от этого материальное удовлетворение, переходящее в чувственное, т.е. хорошо покушать, выпить прямо у костра, рассказывая при этом охотничьи и художнические байки. Тут не до песен...
Однако не все среди художников были такими адептами конкретного и материально-чувственного. Случались и любители древней истории. У этих нацеленность на конкретное и материальное выливалось в интерес к археологическим раскопкам. Это тоже была своеобразная охота, но не за несчастным зверем, а за вещами, оживляющими любовь к истории и мировой культуре. А в остальном все было почти так же, как у охотников - костер, разведенный спирт, выданный на протирку неизвестно чего, байки, но в дополнение ко всему этому и бардовские, (ой, как плохо звучит) назовем красивей, авторские- песни. И вот эти городские романсы текли посреди диких степей советской Азии и Украины. Сначала это были гитарные ручейки, потом - магнитофонные потоки.
Я был в археологических экспедициях в Хакассии и в Крыму. Денег там заработать было невозможно, а хорошо и с пользой провести летние каникулы - это, да! Кроме того, человек попадал в гущу жизни такой глубины, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Например, в Хакассию в те времена выселяли бомжей и алкоголиков из столичных городов целыми вагонами и селили их среди девственно чистого азиатского народа. Можете себе представить, как изменилась жизнь хакасов? Водка, венерические болезни - выселили туда много вокзальных проституток...
Короче, этот народ быстро начал вымирать. А тут еще археологи приехали раскапывать могильники в древней Степи, лихо орудуя лопатами под песни Окуджавы и Галича. Торопились, потому что в этом месте должно было разлиться искусственное Красноярское море. Я попал в "разведку" - ездил с главной археологиней по степи и зарисовывал стелы. Это такие высокие камни с изображениями, вроде памятников. "Каменные бабы". Много я там узнал об истории, как древней, так и новейшей. Кроме того, мне удалось поработать в группах, занимавшимися палеолитом, наскальными изображениями на реке Туре, древними народностями, которые там жили, сменяя друг друга. Кстати, археологи выполняли и правительственный заказ - тогда осложнились отношения с Китаем (битва на острове Доманском и пр.) и археологи должны были научно обосновать правительственное утверждение, что китайцев в этих местах отродясь не было, а в могилах попадаются только черепа европеоидного типа. Это было полу правдой, так как в одном слое были явные монголоиды, а другой слой - чисто европейские головы. Дело житейское, кто только по этой степи не кочевал и не воевал там. А голову резали всякому, кто не мог за себя постоять.
Но я несколько отвлекся от основной темы - про городской романс. Прошу прощения у всех любителей этого жанра. Безусловно, романтическое настроение окрашивало жизнь в экспедиции, несмотря ни на какие конъюнктурные соображения. Романтика дальних странствий, шорох вечности, проплывающей над Степью, отдаленный вой волков и, конечно же, песни у ночного костра - все это было исключительно прекрасно и удивительно. Иногда более удивительно, чем прекрасно.
Выезд археологов "в поле" по существу были некоей тусовкой студентов гуманитарных вузов. Гуманитариев охотней брали из-за общности интересов - история материальной культуры включает в себя и историю искусств. Но главное то, что гуманитары не то чтобы бескорыстней, но менее практичны, чем технари и могут удовлетвориться малым - кормежкой и песнями. В основном "в поле" ошивались студенты пяти-шести вузов Москвы и Ленинграда: МГУ, ЛГУ, Мухинское и Строгановское училища, Институт им. Репина, МАРХИ... Эти студенты в основном и составляли отряды слу- шателей, исполнителей и сочинителей "авторских песен".
Студенты гуманитарных ВУЗов, обладая лучшим вкусом, чем студенты технари, предпочитали петь песни из репертуара нищих в электричках, чем романтическую вселенскую "смазь" Их душу и сердце не трогали сентенции типа "его зарыли в шар земной" или "атланты держат небо на согнутых руках" или "а я еду, а я еду за туманом"... Дохлый номер. Втюхивать такое можно было только технарям из Киева, Харькова и других провинциальных институтов. Это не мешало провинциалам быть здоровыми прагматиками и делать бизнес на романтике.
В археологических экспедициях процветал городской романс, а не романтика шестидесятников. Это можно было бы назвать городским фольклором, если бы не отчетливая ироничность исполнения. Эта ироничность естественно возникала из-за неприятия официальной культуры, идеологии и следованию житейским стереотипам - поездки за туманом на самом деле были поездками на стройки коммунизма, на целину и БАМ. Столичные гуманитарии обладая здоровым цинизмом на эти приманки уже не ловились.
Кстати, такой же приманкой здесь в Америке становиться пресловутая ностальгия. И ловятся на это все, потому что москвичи в Америке становятся такими же провинциалами, как киевляне в Москве.
Песни дворов и улиц, подкрашенные иронией, как нельзя лучше ложились в душу разомлевшего от бескрайности степей горожанина. Иронией просто необходимо было уравновесить этот спонтанный сентиментализм, возникающий "на пленере". В России всегда нужно держать ухо востро и не поддаваться припадкам благодушия. Только уши развесишь, а тебя тут же - хвать, и в мешок.
Ирония присутствовала и в самих песнях, если сюжеты касались прописных истин, Сколько уже было сказано о судьбах умных и романтичных еврейских девушек. Вот даже позавчера я видел кино под названием "Бульварный роман". Начитавшись романов, красивая еврейская девушка пренебрегает симпатичным еврейским женихом и доверившись русским, принимает крещение. Азохен Вей! Об этом уже давно существует песня - "Зачем вам, граждане чужая Аргентина? Я расскажу вам всю историю раввина..." Кто нее знает эту песню про красавицу и умницу, дочь раввина Енту, которую умыкнул:
-Такой красивый он, и он такой здоровый -
Иван Иваныч, лох, красавец чернобровый,
И в галифе, и френч почти что новый,
И сапоги из настоящего шевра.
Приходит вечером раввин из синагоги,
Его уж Ента не встречает на пороге,
А на столе лежит письмо в четыре слова:
"Прощай, уехала! Гражданка Иванова".
Что тут можно сказать? - Я сам появился на свет в результате такой драмы, только папу звали Михал Михалыч... И здесь ирония превращается в самоиронию. Смеяться над собой свойственно только ироничному свободному человеку, Что еще больше, чем природа дает ощущение свободы? Вот и летят по степи жестокие романсы, а в тесных кухнях раздается "Степь да степь кругом", "Черный ворон", "Летят утки..."
Блатные песни все об этом, о свободе. Лучшие "Авторские" песни - об этом же, о свободе. В них это начало сильнее всего, и как бы нам не было при этом неловко, но приходится признать, что именно от уличных, от вагонно-вокзальных баллад, от блатных песен ведет свое начало бардовская песня.
Вспомните, как обогатился современный русский язык от влияния тюремного жаргона! Газетно-журнальная "мова" дискредитировала себя идеологической окраской. Говорить правильные газетные слова означало врать. Политинформации на работе и в институте узаконивали общепринятое вранье. И кто ж в экспедиции, вдалеке от парторгов мог говорить, а тем более петь на таком языке? Конечно, на подмогу пришел неофициальный язык, жаргон, "феня", которую понимали все, а студенты тем более. Лагерная литература, потоком хлынувшая в "самиздат", лагерные песни и их стилизации оживили язык.
А теперь представьте себе такую сценку в духе Микеланджело. Крым, берег моря, который помнит древних греков и диких киммерийцев, цикады, высокомудрые сотрудники Государственного Эрмитажа, одетые в подходящую к случаю рвань, юные пьяные лица с вдохновенно горящими глазами, время от времени удаляющиеся парочками от костра в теплую темную ночь и появляющиеся из ночи весьма удовлетворенные друг другом. Шорох волн. На земле мир и в человецех благоволение. Иногда идиллия нарушается скучающими на вышке пограничниками - они начинают шарить прожектором по степи, а не, как положено, по морю. Из темных ямок выскакивают потревоженные парочки. Разговоры на научные темы постепенно иссякают, среди юного народа начинается шепот и брожение и, наконец, кто-нибудь говорит начальнице экспедиции - строгой, молодой еще, красивой даме:
- Нонна Леонидовна, а спойте-ка нам свою коронную песню.
Начальница сначала отнекивается, но потом, выдержав паузу, начинает:
Город Николаев, фарфоровый завод.
А по полю девчоночка, девчоночка идет.
Тут все в предвкушении своей дозы разведенного спирта энергично подхватывают припев:
С вами, мальчишки, с вами пропадешь,
С вами, негодяями на каторгу пойдешь!

Песня благополучно допета, но ритуал не закончен. Солистка делает вид, что она даже не догадывается о канистре спирта, что стоит у нее под кроватью и как бы хочет петь дальше, но любители античности, взявшись за руки окружают ее и приплясывая, ревут дикими голосами:
Что-то стало холодать,
Не пора ли нам поддать!
Дай на маленькую!
Дай нам маленькую!
Деваться некуда, "случайно" оказывается, что спирт уже не только разведен, но подкрашен и охлажден и начинается такое веселье, что пограничники на вышке локти себе кусают от зависти и щелкают зубами и затворами своих АК-47. Нет, не любит народ свою интеллигенцию, особенно, когда интеллигенция пьет без него!
И стояли эти вышки с солдатами по всему периметру нашей суровой необъятной родины и чтобы рев наших песен доносился до заграницы мы старались становиться, как Швейк с вольноопределяющимся Мареком, поближе к дверям и окнам нашей казармы. Москва была дверью, а Петербург, как известно, окном в Европу.


НАВЕРХ

В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги