Baraban.Com BARABAN.COM Top 25 Link Exchange


В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги

Музы поэтов и квартирный вопрос


В двадцатом веке творчество западноевропейского художника и поэта определялось наличием спроса на его произведения, наличием заказов, короче, деньгами. В советской стране это уходило на второй план. Главным становился квартирный вопрос. Получить новую квартиру означало начать жизнь.
Получив ордер на квартиру, писатель торжествовал: Вот где заскрипят перья.
Получив мастерскую СХ, художник обретал новый социальный статус.
С другой стороны, поэт и художник творили о себе легенду, и наличие квартиры и мастерской тут не имело никакого значения. Скорее наоборот. Согласно русской традиции настоящий поэт и художник должен быть бездомным, с голодным блеском в глазах, и желательно, чтобы умер до срока.
Истина о поэте и художнике, как правило, лежала между этими полюсами: высокими духовными устремлениями и ЖЭКом.
Представьте себе, приходят, например, иностранцы к знаменитому писателю и мировому научному светилу Юрию Тынянову, хотят звонить и видят на двери квартиры табличку:
Тынянову звонить - 1 раз,
Ямпольскому - 2 раза
Х - ову - 3 раза
У -кову - 4 раза
Зет - 5 раз
Открывают обескураженному посетителю дверь, и он идет через коммунальную кухню, сквозь вой примусов и чад керогазов, путаясь в пеленках, вывешенных на просушку. И думает: «Ай-ай-ай! Какая нищета!» А ведь Тынянов не такой бедный был. Его романы, повести, критические статьи издавались и переиздавались. А вот права на отдельную квартиру он не имел. Не по чину. По чину он был простой советский человек, и если площадь была меньше восьми квадратных метров на человека, он должен был стоять в очереди в Исполкоме или строить кооператив через Союз Писателей.
С кооперативами тоже было непросто. Иностранцам этого не понять.
Например, с Марком Шагалом квартирный вопрос тоже злую шутку сыграл. После пятидесятилетнего отсутствия, он приезжает в Питер и, первым делом, идет в свою, так сказать, альма-матер. Пришёл он на Большую Морскую, на Герцена, где размещается Ленинградский Союз Советских Художников. И вот со слезами на глазах он открывает дверь, входит. А его никто не встречает. Хотя были предупреждены. И вообще, не то, что цветов - ни одного человека внизу у входа не видно. Но сверху слышен большой шум и ажиотаж. Он поднимается по лестнице, - пустота. Подходит к кинозалу и видит там массу народа. Художники и искусствоведы горячо что-то обсуждают. На него, к его великому удивлению, никто внимания не обращает, спинами к нему поворачиваются. Он, конечно, обижен, внутренне закипает, но просачивается в кинозал - любопытно все-таки, стоит там, ничего не понимая в происходящем, а потом не выдерживает и говорит в воздух: «Я Марк Шагал». Те, которые с ним рядом стояли, посмотрели на него не очень внимательно и снова отвернулись к сцене, и стали кричать что-то свое в президиум, а о нем никто и не вспомнил.
Обсуждали важный вопрос - распределение квартир в кооперативном доме. До Шагала ли тут?
Академик Ветрогонский мне потом с восторгом рассказывал:
- Знаешь, Михалыч, а я с Марком Шагалом в нашем туалете в Союзе Художников вместе ссал. Вот тут я стою, а вот тут, справа, он. Веришь?
- Ну и что интересного вы у него заметили?
- Ничего. Он прикрывался и отворачивался.
- Чего ж в кабинку-то не зашли? Там их тоже две...
- А кабинки закрыты были. Заняты. Потом оттуда какие-то незнакомые молодые люди выходили. По двое. Аккуратно подстриженные.

СОДЕРЖАНИЕ:
 БОМЖ Мандельштам, Будка Ахматовой, Губерт в стране чудес, СМЕХ ПОБЕДИТЕЛЕЙ, Иностранец в своей стране, Русский поэт и житейские штучки, Михаил Булгаков и его лукавая Талия, Иронический поэзоконтакт, Как «Любовная лодка» Маяковского разбилась о быт, ОДА ЭКЛЕКТИКЕ, Любвеобильный Пастернак, РАССТАВЛЯЯ АКЦЕНТЫ... Красная поэзия белого гусара,



БОМЖ Мандельштам

(И жена его такая же)

«Будущие поколения не поймут, что такое «площадь» в нашей жизни. Из-за жилплощади и ради неё совершалось немало преступлений. Люди привязаны к своей площади - они и помыслить не могут, чтоб её оставить. Кто способен бросить ненаглядную, родную, драгоценную жактовскую комнату в двенадцать с половиной метров? Таких безумцев у нас нет, и площадь переходит по наследству, как родовые замки, особняки, имения. Мужья и жены, ненавидящие друг друга, тёщи и зятья, взрослые сыновья и дочери, бывшие домработницы, зацепившиеся за комнату при кухне, - все они навеки связаны со своей «площадью» и расстаться с ней не могут. В вопросах развода и брака первым встаёт вопрос о жилплощади. Я слышала про рыцарей, уходящих из дому и оставляющих жене площадь, я слышала про невест с хорошей квартирой и про женихов ищущих такую невесту… Умные женщины покупали ватник и нанимались в переряженном виде в уборщицы студенческих общежитий, где им отводили конурку. И там они застревали, годами терпели проклятья комендантов и угрозы выбросить их на улицу. В этих общежитиях живут и преподаватели, которых поносят коменданты. (…)С площадью связана и прописка - потеряешь прописку в своём городе и вовеки не вернёшься. Для большинства людей собственная квартира оказывалась настоящей западнёй. Тучи уже сгущались над головой, вокруг одного за другим забирали друзей и сослуживцев. А собственники жировки продолжали сидеть на месте и ждать, пока за ними явятся; ожидая, они ещё и тешили себя надеждой, что их эта чаша почему-то минет. Так охраняли они свою конуру. (…) Западни для меня не нашлось, и меня, бездомную, забыли, поэтому я выжила и сохранила стихи О.М.».
Н.Я.Мандельштам.

Мандельштам был настолько бездомный, что даже мемориальную доску повесить негде.Наконец-то в Питере повесили эту доску на доме, где жил его брат, на 8-й линии Васильевского острова. На ней написано «Ленинград, я ещё не хочу умирать…». Вот до чего докатился! Бедный был, хуже некуда. Таких бездомных и безденежных - поискать! Одна дамочка описала позорный исторический факт, как он подсел к ним с подругой в кафе, съел пирожные, выпил кофе и, не заплатив, ушел. Не то, что за них, - за себя! Они с подругой сильно возмущались. Даже стихотворение им не прочёл. Ничего святого не было, - я имею в виду только его отношение к женщинам. Но главное, что и другие поэты с него пример берут, и всё норовят бесплатно кофе выпить и чужим эклером заесть. Правда, стихи читают и без просьбы. Да так, что потом их не остановишь, не отвяжешься. А насчёт чего другого, - так нет. У поэтов даже приличной одежды нет: вся с повытертыми локтями, как писала Тамара Буковская. А ей можно верить, она знает, сама поэт.
Как-то раз Осип Мандельштам, мечась между Москвой и Ленинградом, зашёл к своему другу, тоже поэту, Борису Пастернаку и так с ним заговорился о поэзии, что даже опоздал на поезд. Вещи уехали в Питер а он остался в Москве. Свои несчастные котомки он потом догонял и вызволял с помощью ГПУ. Это произошло потому, что с ним рядом в тот момент не было жены. Он был очень беспомощен и несамостоятелен в быту, как ребенок. В поэзии это гигант, а в жизни шагу не мог ступить без нянек и мамок. Однако некоторые коллеги по «Цеху поэтов» пытались из этого свойства вывести далеко идущие выводы. Георгий Иванов в своей статье, посвященной поэтическому дару Мандельштама, писал, что поэт нуждался в опеке не только в быту, и сообщал читателям следующее: «Он не только легко поддавался влиянию, но просто в такие минуты искал его, искал помощи, даже опеки. Его женственно-сложная природа, сотканная из слабости и почти болезненной неуверенности в себе, заставляла его сомневаться в каждой своей строке, в каждом слове». Таким образом, читатель должен был сделать вывод, что Муза Мандельштама должна была обладать прямо таки материнскими качествами.
И по правде говоря, так оно и было на самом деле: мама привела юного Осю в журнал «Аполлон» буквально за руку. Это был тогда лучший журнал в области поэзии и искусств. Редактор «Аполлона» Сергей Маковский в своих мемуарах вспоминал этот момент. Мама привела сына в кабинет главного редактора, положила на стол тетрадку со стихами и попросила срочно ответить ей --талантливые стихи или нет. Сердобольный Маковский, глядя на жалкую птичью фигурку растерянного юнца, просто по наитию сказал: «Мадам Мандельштам, вы можете не сомневаться. Ваш сын таки да талантлив». Пришлось ему стихи Мандельштама напечатать, и к счастью, для русской литературы, они оказались превосходными. Его жена, Надежда Яковлевна Мандельштам, тоже была всю жизнь для поэта опорой и защитой. Она была ему и женой, и матерью и Музой. Почитайте их переписку: в письмах к ней Осип Мандельштам нежен до приторности, и ласков так, как может быть ласков сын к строгой и властной матери.
Здесь в Америке один продвинутый в литературе и начитанный гей с восторгом говорил мне не о стихах поэта, а о «Воспоминаниях» его жены. Он считал, что переводы стихов не передают сути поэзии, зато мемуары - это романы, литературные произведения из серии «Жизнь замечательных людей», в которых поэт и его жена борются с несправедливостью, заявляют о своих разногласиях с окружающей действительностью, бедствуют и так далее, и тому подобное. Известно, что гомосексуалисты любят только своих матерей, а других женщин не уважают. Они всегда гипертрофируют только любовь к матери и везде ищут тому подтверждение. Так и здесь мой американский знакомый почуял, что любовь Надежды Яковлевны была материнская, без низменных страстей. И она этого не скрывала, так прямо и декларировала эту идею.
Как она понимала свои обязанности Музы:

1. Надежда Яковлевна выявляла стукачей и провокаторов в окружении Поэта и заодно подчеркивала его величие: «Каждая семья перебирала своих знакомых, ища среди них провокаторов, стукачей и предателей… О.М. удостоился индивидуальной слежки одним из первых: его литературное положение определилось уже к 23 году, когда его имя было вычеркнуто из списков сотрудников всех журналов, а потому и кишели вокруг него стукачи уже в двадцатых годах…» (43)
2. Ей полагалось обязанность спутницы в скитаниях и переездах. Это становилось чуть ли не профессией «- ведь переезд, да ещё на поселение, ничуть не похож на нормальный отъезд с двумя чемоданами. Я хорошо это знаю, потому, что всю жизнь переезжаю с места на место со своим жалким имуществом.»
3. Нужно было разоблачать социальные мифы и иррациональные фантазии, оберегать поэта от «психологической чумы примирения с государством» и уничтожать неискренние стихи, написанные под влиянием социального гипноза при посещении Беломоро-Балтийского канала. «Стишок с описанием красот канала вызывал у меня бешенство ещё и потому, что сам О.М. должен был отправиться строить его… Попади О.М. на канал, он умер бы в 34-м, а не в 38 году - «чудо» принесло ему несколько лет жизни. Но я всё же содрогаюсь от чудес и при этом не считаю себя неблагодарной: чудеса - вещь восточная, западному сознанию они противопоказаны.» Конечно, на Западе всё по-другому, там не только чудес, но там, например, прописки нет. Представляете? Но окружающие не могли себе этого представить, и Н.Я. никто не поверил.
4. Но самой главной обязанностью Музы было «сохранять». Сохранять стихи и жизнь семьи.Стихи она переписывала, перепечатывала, раздавала близким знакомым на хранение, заучивала в бессонные ночи во время работы прядильщицей на бонкаброшальной машине. Идеалом для неё служила простая русская женщина Татьяна Васильевна, общей жизненной установкой которой Н.Я. восторгалась: «Она считала первой своей обязанностью - жить, и ради этой цели следовало, по её мнению, уклоняться от всяких лишних действий. Идея жертвенности или гибели ради идеи показалась бы ей высшей нелепостью». Так что не надо и у самой Н.Я. искать идей жертвенности и прочей идеологической чепухи. На жизнь Муза смотрела трезво и была права.

Попытки Мандельштама устроится в Ленинграде, где его любила и уважала вся литературная братия, не удались.
Он жил у родственников, зимой они с отцом делили одну шубу на двоих, и в холодные дни кто-то из них вынужден был сидеть дома. Пытались Мандельштамов устроить в Царском Селе в полуциркульных флигелях Екатерининского дворца, но оттуда ездить было затруднительно в город, а самое главное - там было холодно и текла крыша. По правде сказать, они с Н.Я., будучи романтиками и любителями прекрасного, перезимовали одну зиму в Царском Селе, но, натерпевшись от неустройства и холода, враз потеряли весь романтизм. Но, слава господу, не навсегда. У Анны Андреевны Ахматовой в записях тоже есть об этом периоде: «Попытки (Мандельштама) устроиться в Ленинграде были неудачными. Надя не любила всё связанное с этим городом… В Москве Мандельштама никто не хотел знать».
Однако Н.Я. была дамой весьма амбициозной и энергичной и как-то им удалось зацепиться в Москве. Она потом даже свою мамашу из Киева в Москву перетащила и прописала. Влиятельные знакомые в Москве, в частности Николай Бухарин, устраивал ему «крышу» (как сейчас говорят) в Москве и даже выхлопотал пенсию «За заслуги перед русской литературой при невозможности использовать данного писателя в советской». Ну, это было вообще!…Нет слов! А вот Горький ему всё время вредил и оставил как-то раз Мандельштама без штанов. Он якобы знал, что нужно писателям в данный момент и санкционировал. Ну, там, например: «Подбавить в повесть соцреализма». Или - «Выдать паек с селёдкой и крупой». Когда к нему обратились с просьбой выдать Мандельштаму брюки и свитер, Горький вычеркнул брюки и сказал «Обойдётся»…
А когда Осипа Эмильевича сослали в Воронеж, то любители его стихов смогли устроить ему самый легкий вид ссылки - с паспортом! То есть в Воронеже не бродягу какого беспаспортного принимали местные писатели, а полноправного гражданина. Как сказал великий Некрасов сто лет назад: «Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан!» Больше того, он паёк получал! и от радости щебетал, как щегол, на пару с актёром Яхонтовым: «Молоко, молоко, молоко… С-ыыр. Мясо-о-о-о!». Как стихи читал пайковую книжку!
Однако его Музу лишили московской прописки, и Н.Я. только в 1964 году её получила. И умерла, как самая настоящая москвичка. И похоронена в городе-герое, столице нашей родины Москве. Не хухры-мухры. Можно считать - всё хорошо кончилось. Но пока этого счастливого случая с возобновлением прописки в Москве ещё не произошло, Н.Я. скрупулёзно в своих воспоминаниях описывает в хронологической последовательности все комнаты, которые они или она когда-нибудь снимали. «Всего за три года в Воронеже мы сменили пять комнат, считая терраску» - подводит Н.Я. итог. А далее она о Жилплощади просто поэму в прозе слагает: «Будущие поколения То есть первоочередная забота Музы - жилищный вопрос. И это правильно: так всегда было, и так всегда будет, когда Муза и жена являются «в одном флаконе» согласно современным рекламным объявлениям. Когда срок ссылки в Воронеже кончился, они снова двинулись в Москву, так как у них там мамаша Н.Я. сохраняла их кооперативную квартиру. Правда, они дали маху и не сменили замок, чтобы не смог обратно въехать прописанный там у них некий Костырев. И этот Костырев совершенно по-хамски потом, когда Мандельштама снова стали тягать, их кооперативную квартиру заграбастал.
Мандельштам верил в высокое предназначение поэта и говорил: «Поэзия - это власть».Ах, как же ошибался наш великий поэт…
Неустроенная жизнь в Москве не располагала к писанию дифирамбов партии и правительству. Скорее наоборот. Мандельштама начинают вызывать к следователям, собратья писатели предают его, и в письмах к жене в Киев он всё время повторяет, что ему нужно, необходимо держаться за неё: «Родная, мне тяжело, мне всегда тяжело, а сейчас не найду слов рассказать. Запутали меня, как в тюрьме держат, свету нет. Всё хочу ложь смахнуть - и не могу, всё хочу грязь отмыть - и нельзя»… «Здесь не люди, а рыбы страшные. За комнату первого ничего не смог уплатить. Напиши мне только, как быть, помоги мне взять твёрдую линию».
После Воронежа, при благополучном возвращении в Москву ими на какое-то время овладела «иллюзия, будто это настоящий дом, где мы жили и снова будем жить после каких-то непонятных и ненужных скитаний. В одну секунду произошел процесс склеивания прошлого с настоящим…». Я думаю, что эта иллюзия на 100 процентов касалась только Надежды Яковлевны, но никак не самого Поэта. Как раз наоборот, Мандельштам прекрасно понимал, какая плата предстоит не только за дом, за квартиру, но и за ощущение «оседлости», за «одомашнивание. Сама Надежда Яковлевна совершенно справедливо пишет о том, что для Поэта наличие квартиры не служит стимулом к писанию стихов. У него есть стихотворение, своим возникновением, обязанное замечанию Пастернака, навестившего их в новой квартире на Фурмановом переулке: «Ну вот теперь и квартира есть - можно писать стихи».
«Ты слышала, что он сказал?» - О.М. был в ярости. Он не переносил жалоб на внешние обстоятельства - неустроенный быт, квартиру, недостаток денег, - которые мешают работать. По его глубокому убеждению, ничто не может помешать художнику сделать то, что он должен, и обратно - благополучие не служит стимулом к работе. Не то чтобы он чурался благополучия, против него он бы не возражал… Вокруг нас шла отчаянная борьба за писательское пайковое благоустройство, и в этой борьбе квартира считалась главным призом. (…) Проклятие квартире - не проповедь бездомности, а ужас перед той платой, которую за неё требовали».

Поэт прежде всего должен думать о своей нетленной душе в поэзии. «Веленью Божию, о Муза, будь послушна!».
Художник и поэт тем и отличается от обычного человека, что как бы они убого не жили, они просто обречёны воскреснуть, конечно, если это настоящий художник и настоящий поэт, которые вкладывали свою бессмертную душу в то, что они делали. И никакая жена или мать не может помочь или помешать такому воскресению. И лишь Муза может помочь и понять.



Будка Ахматовой

-Вася, отчего это соловей поёт?
-Жрать хочет, вот и поёт.
Из Зощенко


    Квартирный вопрос - вот вопрос первостепенной важности в жизни советского человека. В том, что любовь и квартирный вопрос увязаны между собой, выяснил еще Михаил Зощенко в своих многочисленных сочинениях. Еще неизвестно, что для женщины важнее, любовь к комфорту и уюту или любовь к мужчине. Правда, одно другого не исключает. Было бы нелепым думать, что эта проблема вышла из-под контроля "охранки" и ЧК и была пущена на самотек. Уж это извечное свойство женского пола, использовалось государством на сто процентов.
    А если учитывать еще тяготение к уважаемым в обществе самцам и природный женский инстинкт к гнездованию то, вероятно, это свойство женщины становилось главным рычагом для воздействия на самцов. А через них - на объекты своих интересов в политике. Все эти бредни насчет бескорыстной любви в шалаше я отметаю заранее, потому что в жизни своей не встречал ни одного более или менее длительного случая такой геройской самоотверженности у женщин. Когда девушка собирается замуж, то все ее помыслы о собственном гнезде, и если она собирается сменить мужа, она делает это только предварительно узнав его перспективы на получение жилплощади.
Деньги, конечно, всех интересуют, но ведь в советское время квартиру за деньги купить было практически нельзя. Только в редких случаях женщина могла променять квартиру на славу или деньги, и то, лишь в молодом возрасте.
Мы описываем судьбы поэтов и, безусловно, у них каждая женщина может быть музой, если постарается. Конечно, муза музе рознь. Вот, например, разница между музой-девушкой и музой-женщиной была всегда. Народная мудрость отметила это в многочисленных поэтических сочинениях:

Девки любят капитанов.
Бабы любят шоферов.
Девки любят из-за денег,
Бабы любят из-за дров!
Вот и вся разница, которую заметил наш смышленый народ в двух главных состояниях женщины.
Муза, независимо от пола поэта, по традиции всегда женского рода.
Представьте себе теперь, что эти "бабы, которые любят из-за дров", - Музы поэта - и время от времени они материализуются и проявляют себя.
Что есть муза? - Смотрим у Ахматовой - она к ней часто обращалась, называла сестрой, но годам к сорока даже у нее образ Музы -девочки с дудочкой в руке сильно меняется в противоположную сторону.
Как и жить мне с этой обузой,
А еще называют музой,
Говорят. "Ты с ней на лугу..."
Говорят."Божественный лепет..."
Жестче,чем лихорадка, оттреплет,
И опять весь год ни гу-гу.
Думаю, что ахматовская Муза, все-таки не очень конкретное существо, которое ее жестоко треплет. Другое дело, когда муза настолько телесна и реальна, что содействует в получении поэтом жилплощади. Хлопочет для себя и для поэта.
Всем известно, что Ахматова летом жила в маленьком домике типа сарайчик при Доме Творчества ленинградских писателей в Комарово. Она называла это помещение «будка». К ней туда приезжали друзья и знакомые, а также те поэты, которые впоследствии стали называться Ахматовские сироты. Их было числом четыре: Бродский, Бобышев, Найман и Рейн. И как я догадываюсь, там квартет студентов консерватории под управлением Соломона Волкова играл ей нечто торжественное по поводу вручения зарубежной премии. Ей очень нравилось это слово «будка» и, я подозреваю, она даже немного гордилась такой жилплощадью. Но это свойство - не выглядеть богатой и упитанной - критики ей привили с юности. Отсутствие чувства собственности и самой собственности, бездомничество, даже нежелание комфорта и уюта возводилось критиками в добродетель и подавалось публике так, как будто поэт и поэтесса только этого неустройства и желали всю жизнь. Корней Чуковский пишет об этих «замечательных» чертах Анны Ахматовой и выводит из них основы её творчества: «И в жизни и в поэзии Ахматова была чаще всего бесприютна». Кстати, я Ахматову не воспринимаю такой уж бесприютной, читая её стихи. Другое дело, какой ей хочется предстать пред нами и критиками. Ахматова не возражала, когда Корней Чуковский еще в 1920 году писал о ней, что она поэт сиротства и вдовства. Он приводит её строки: «Никого нет в мире бесприютней и бездомнее, наверно, нет». Её Муза для такого случая -«в дырявом платке протяжно поет и уныло». Довольно убедительно пишет критик, хотя это односторонний взгляд на творчество Ахматовой. Тем более что как выясняет критик, Дом у бездомной поэтессы был таки. «Этот Дом - родина, родная русская земля, Этому Дому она с юных лет отдавала все свои самые светлые чувства» - заявляет Корней Чуковский и приводит стихотворные примеры. Если бы критик этого не сказал, то статья бы не была напечатана. Это ясно даже ежу. И Ахматова снова не возражала критику, а возражала тем голосам, которые её звали в эмиграцию: «Мне голос был, он звал утешно, оставь Россию навсегда». Правда, она с грустью понимала, что её сыну-сиротке будет заграницей лучше. Но что, в таком случае, сказать критикам, ждущим от неё унылых песен?
К сожалению, одно дело слова в критическом эссе, а другое дело жизнь. Из дневника К.Чуковского за 1946 год: «в пятницу в «Правде» ругательный фельетон о моем «Бибигоне»…Значит опять мне на старости голодный год». «Моя работа над Некрасовым должна будет обсуждаться в качестве одной из иллюстраций к речи тов. Жданова о Зощенко, Ахматовой и проч. Я пришел в ужас.… Не только спать, но и лежать я не мог, я бегал по комнате и выл часами».
Вот тебе и Родина и «светлые чувства»!
Нет, в самом деле, квартирный вопрос в жизни поэтов иногда приобретает трагическую окраску. Хочется привести свидетельства поэта Иосифа Бродского и критика Эммы Герштейн в доступном простому народу пересказе.
Бесприютный наш поэт Анна Андреевна Ахматова жила в одной квартире с дочерью и внучкой её бывшего мужа известного искусствоведа Николая Пунина. Раньше Пунины жили во флигеле Шереметьевского дворца. Каждый культурный питерский человек знает это место на Фонтанке, где над воротами написан девиз: «Бог сохраняет всё». Но, несмотря на это семейные узы Пунина почему-то всё время разваливались. Каждый раз он женился снова, а квартир разведённым с ним женам не давали. Ему давали квартиры, а женам - нет. И разменяться было нельзя, потому что дом, то есть дворец, был ведомственный, и квартира размену и обмену не подлежала. И всех их оттуда это ведомство вообще постоянно выгоняло. Ахматова с сыном Львом жила с ними, когда еще был жив Пунин и его новая жена. У них на двоих было две комнаты. Затем, когда Пунин был арестован и погиб в лагерях, она продолжала жить уже в новой квартире с дочкой и внучкой Пунина: Ириной Николаевной и Аней. Но отдельной комнаты для сына Ахматовой уже там не было. Потом они получили ордер на новую квартиру, но и там комнаты для сына не нашлось. Квартира была отдельной и вполне приличной. Находилась она в хорошем месте - на Петроградской на улице Ленина в «писательском» доме. Сын Ахматовой Лев Гумилёв все эти годы тоже был в лагерях. Когда он освободился, то все ожидали, что его реабилитируют и дадут большую квартиру. Но, видимо, к матери не прописывали. Тем более что она жила на два города. Из Москвы она должна была ездить в Ленинград, для того, чтобы её не выписали из квартиры. Советский народ знает, что если ты не проживаешь по месту прописки больше чем полгода, то милиция может тебя выписать из квартиры. Вот она и моталась, а сына не прописывала - Ахматова послушалась Ирины Николаевны и сказала сыну, что им лучше не съезжаться, а подождать, пока ему дадут отдельную жилплощадь. Тут Лев Николаевич стал нервничать, вышел из себя и вспылил. Короче, он на неё наорал. А она обиделась. Он и раньше предъявлял ей претензии, что не получает простых материнских ласк и внимания. Отказывался понимать, что она великий трагический поэт «сиротства и вдовства» и низводил её на уровень обычной мамочки. Признаем, что он был по-своему прав. И любил в ней маму больше, чем великого русского поэта. И требовал ласки, так как в лагерях, очевидно, был её лишен.
Последние годы перед смертью Ахматовой они не виделись. Ахматова переживала размолвку с сыном очень тяжело. Но такова была суровая необходимость, положение обязывало. Слава её всё увеличивалась и она все более и более, как говорится, «бронзовела». Даже когда она умерла и лежала как королева в гробу в Никольском соборе при большом стечении народа и фотокорреспондентов, Лев Николаевич отнесся к этому очень личностно. Не считаясь с величием момента, он стал выхватывать у наглых паппарацци фотоаппараты, засвечивать плёнки и всячески противодействовал окружающей суете. Я сам был этому его безумству свидетель.
После смерти Ахматовой самой большой ценностью - её архивом завладели Пунины, и продали этот архив за большие деньги государству. Гумилев, как законный наследник пытался с ними судиться, но дело проиграл. Теперь этот архив закрыт, кажется, на семьдесят пять лет.
Самое, на мой взгляд, интересное в этой трагической истории то, что Ахматовой был жизненно необходим только идеальный образ сына с идеальной трагической судьбой. И она как черт ладана боялась, чтобы её не приняли за простую мамашу обычного непутевого гуляки и говоруна. Лев Николаевич Гумилев был ей необходим как трагический образ сына трагически погибшего великого отца. Этого требовала её Муза. И Муза победила.
Вот такую грустную историю в жизни великого русского поэта сыграл квартирный вопрос.



Губерт в стране чудес

Один «крокодильский» художник, всю жизнь отдавший развенчанию капитализма под псевдонимом «Борис Ефимов», вспоминал случай из жизни писательницы, жены его родного брата Михаила Кольцова. Перед войной корреспондент «Правды» Кольцов и его жена, прогрессивная писательница Мария Остен, нашли в семье одного саарского многодетного коммуниста-шахтёра бойкого паренька-пионера. Звали этого сына шахтера из немецкой глубинки Губерт. Этот пацан очень понравился советским журналистам своим пролетарским происхождением и верностью коммунистическим идеалам. Писательство располагает к фантазиям: и вот них такая идея возникла, а что если, чем черт не шутит, перенести этого пионера из немецкого захолустья в центр мирового коммунизма, в город Москву, где живет товарищ Сталин и коммунистов не только не преследуют, а они сами, кого хочешь, преследовать могут. «Ведь это будет для него подлинным чудом!» Мария Остен тут же решила книгу написать, и даже название своей книги придумала: «Губерт в стране чудес». Неплохое, нужно сказать, название для России. Не в бровь, а в глаз. Сказано - сделано. Ударили по рукам с папашей и забрали паренька. А уж как была рада-радёхонька многодетная шахтёрская семья - просто, нет слов описать. Ещё бы, лишнего рта лишались в преддверии наступающей войны.
Мария эту книгу быстро сварганила, и тут же выпустила под редакцией своего всесильного мужа, главного советского журналиста, редактора «Правды». Предисловие к книге написал другой пламенный коммунист - Георгий Димитров. Купили они кооперативную квартиру и поселились там с этим Губертом. Ну, потом Испания. Там Мария с Кольцовым, удовлетворенные успехом книги, еще одного двухлетнего коммуниста усыновили. Наверное, думали ещё лучше книгу задвинуть, и поэтому славно назвали малютку, - назвали его в честь Сталина - Хозе (Иосиф), или попросту, Юзик. Однако, как сказал поэт, ходит птичка весело по тропинке бедствий не предвидя для себя никаких последствий. Короче, М.Кольцова после испанских военных неудач вызвали в Кремль, объявили врагом народа и, естественно, быстренько расстреляли. Или его чуть позже расстреляли… Но, не в этом дело. Главное, что мы приближаемся к кульминации нашего повествования о квартирном вопросе. Несчастная вдова Мария со вторым усыновлённым ребёнком, держа его в трепетных руках, возвращается из Испании в Москву, и думает, что она найдёт покой и умиротворение в личной жизни в своей замечательной кооперативной квартире «Жургазобъединения». И вот, прямо с вокзала направляется она в эту квартиру. И, конечно, думает о том, что, несмотря на то, что мужа расстреляли, крыша над головой у неё будет. Но не тут-то было. Осечка вышла на бытовой почве, понятной каждому советскому человеку. Человек предполагает, а кто-то там располагает. В квартиру её не пустили! И не пустил, ею же прописанный там, бывший пионер Губерт. К этому времени он стал уже вполне сознательным комсомольцем советского «разлива». Но, представляется мне, всё равно, сам бы он со своими западными мозгами до этого бы не дошёл, - как оттяпать квартиру в престижном доме. Помогла Губерту его молодая жена, тоже комсомолка, которая в жилищном вопросе знала все ходы выходы. И она стала грудью на предмет лишения прописки иностранной гражданки, жены врага-народа. Такие вот дела. Да… Пришлось Марии поселиться в гостинице и бегать с передачами на Лубянку. Потом, наверное, и ей самой стали передачи носить, когда она была арестована на второй день после объявления войны. Хотя вряд ли ей кто-то передачи носил, так как и сам шустрый Губерт был арестован из-за своего немецкого происхождения. И вполне значительна роль во всём этом нашей юной москвички-комсомолки. Это она, из-за квартиры, возможно, накапала на всех действующих лиц этой печальной истории. А её потомки, не журналисты, наверное, и сейчас живут-поживают в бывшем доме газеты «Правда» и на вопросы о прошлом своей бабушки отвечают: «Но ведь же немцы же эти уже ж реабилитированы».
Всё это настолько обыденно, что даже не интересно. А где теперь живет испанско-еврейско-немецко-русский мальчик Юзик, вот что меня интересует.



СМЕХ ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Каждое время поставляет истории литературы своих героев.
Остап Бендер - герой нашего времени.

Илья Ильф и Евгений Петров предложили этот образ симпатичного одесского жулика, и он был принят читателями, и все его выражения, словечки и шуточки были многократно тиражированы и использованы в так называемой массовой юмористике. Таким образом Остап Бендер стал продуктом массовой культуры и её творцом. И ничего в этом плохого нет.
А то говорят - "кич, массовая культура, это безвкусица, это плохо. Нам нужна духовно целомудренная культура". Конечно, когда культура идет в массы, то там ей целомудрие сохранить трудно. От невинности её очень быстро избавят. Можете быть в этом уверены. Народ создаст мифы и нетленные легенды о тех героях, которых он принял. И устроит им вечную жизнь.
Что характерно - никто из читавших "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок" злодеем Остапа Бендера не считает и положительных черт в нём видит гораздо больше, чем отрицательных. Однако, все мы знаем, что задумывались и писались оба текста для осуждения жуликов и аферистов, паразитировавших на теле сильно трудового советского народа. К счастью, получилось нечто совсем противоположное. Бездарные и завистливые писатели, воспользовавшись разворачивовшейся тогда борьбой с "космополитизмом", запретили печатать веселые и талантливые книги Ильфа и Петрова. В постановлении Секретариата Союза Советских писателей от 15 ноября 1948 года они сочли грубой политической ошибкой выпуск книги "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок": "По романам Ильфа и Петрова получается, что советский аппарат сверху донизу заражен бывшими людьми, нэпманами, проходимцами и жуликами, а честные работники выглядят просточками, идущими на поводу за проходимцами. Рядовые советские люди, честные труженики подвергаются в романах осмеянию с позиций буржуазно интеллигентского высокомерия и "наплевизма".
Авторы позволяют себе вкладывать в уста всяких проходимцев и обывателей пошлые замечания в духе издевки и зубоскальства по отношению к историческому материализму (...)"

И что же оказалось? А в итоге оказалось, что мы полюбили этого жульмана, как родного. Даже одну малую планету назвали "Остапбендер". Всенародное ликование и восторг перешли в космос.
Почему же это произошло? Во-первых, его полюбили и усыновили сами авторы, как своего земляка, говорящего на понятном и приятном всем южанам языке; его полюбили бывшие жители Черноморского побережья, к тому времени уже жившие в Москве-Ленинграде.

К тихим водам далекой Австралии
Подплывали с Одессы фекалии
С Ланжерона в Сидней
Сто ночей и сто дней
Словно в песне шаланды кефали.
Что же это за образ такой - одессит? Вот, например, одно распространенное мнение об одесситах и их юморе недавно подверглось сомнению. В КГБ был отдел, который занимался тем, что сочинял анекдоты. Как хорошие, так и анекдоты плохие. Вы знаете, у меня просто в душе все перевернулось, когда я это услышал! Он, можно сказать, все святое этим фактом во мне убил. Как же так! Я то думал, что все анекдоты придумывались в Одессе. Одесситы, известно, самые большие острословы и умельцы сочинять смешное. Они делают это лучше всех. А киевляне нет. Киевляне, особенно игроки в преферанс, мастера только эти анекдоты рассказывать и, как говорится, передавать по инстанции ниже - в Жмеринку или в Кременчуг. А тут - на тебе - сидят на службе некие безымянные лейтенанты, капитаны и майоры и тужатся, тужатся, пока не выдадут общими усилиями новый анекдот про Брежнева или про евреев. Что-нибудь такое: На собрании - "Хаймович, что вы молчите? У вас есть собственное мнение или нет? - Есть, но я с ним не согласен". Тут главное не беспринципность, а то, что её носителем является человек с еврейской фамилией.
И что же это происходит? - все многочисленные многотомные книги "Собраний анекдотов", они, оказывается, тоже в КГБ придуманы, и изданы для простодушных читателей там же?
Разум отказывается воспринимать такое.
Нет. Не верю я этому. Думаю, что стукачи просто ходили по пивным, по пляжам, где играют в карты, курили в курилках НИИ и других шараг и записывали устное народное творчество, выдавая его за своё. Паразитировали, так сказать, на теле русско-еврейского фольклора. Ну, естественно, заходили на одесский Привоз и в другие места этой жемчужины Черного моря. И там подслушивали и записывали. Для них характерен такой метод художественно-полезного творчества. Заодно выясняли настроение народа и где, чего народ ворует.
Некоторые считают, что героический одесский бандит в советское время измельчал - мол, жулик Остап Бендер пришел на смену легендарным ворам Бене Крику и Мишке Япончику. Но Остап не бандит и не вор, он чтит Уголовный кодекс.
Так, что же он - фраер? Нет, он плод криминализации советского сознания. В советском сознании, где судят не по закону, а по справедливости, уживается понятие честного вора, благородного мошенника, праведного убийцы. И вообще, все люди душой болеют за тех, кто хоть как-то пытается противостоять государственной машине и изобретательно обманывая, проявляет свой индивидуализм. Вот такие "пироги"...
Но не только этот образ благородного жулика несет Остап в массы, главное - он не хочет быть в этой системе, не хочет быть винтиком в системе. Таким образом, он стал художественным воплощением "одессита", человека, пытающегося не только выжить, но и сохранить свою индивидуальность при любом, в том числе, и тоталитарном режиме. Так я понимаю славный образ одессита, хотя сам, наоборот, из Николаева. Тем больше объективности в моих словах.
У каждого героя, в том числе и у нашего симпатичного одессита, есть противоположность, антигерой. Он совсем не из Одессы, а, наоборот, из Киева. И это естественно. Таким образом, на одном полюсе - "атлет с точенным, словно выбитым на монете лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам. Глаза сверкали грозным весельем", а на другом полюсе - "немолодой уже гражданин в грязной соломенной шляпе. Брюки были настолько коротки, что обнажали белые завязки кальсон. Под усами гражданина, подобно огоньку папиросы, пылал золотой зуб". Гадкий, неопрятный старик-киевлянин Паниковский только лучше оттеняет молодого, красивого и совершенно неинтеллигентного "комбинатора".
Лично мне понравился Остап своей справедливостью. Надо сказать, что в этих книгах все время что-нибудь делят и не все при этом поступают порядочно. Например, Михаил Самуэлевич Паниковский очень жадный и все время жульничает: "Нашли дураков! - визгливо кричал Паниковский. - Вы мне дайте Среднерусскую возвышенность, тогда я подпишу конвенцию.
- Как? Всю возвышенность? - заявил Балаганов. - А не дать ли тебе еще Мелитополь в придачу? Или Бобруйск?
При слове "Бобруйск" собрание болезненно застонало. Все соглашались ехать в Бобруйск хоть сейчас. Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом".

Интересно, как много молодежи не захотело оставаться в родном городе Бобруйске, когда прочли эту ироническую характеристику. Я не специалист по демографии, но думаю, что этот тест оказал большое влияние на отток молодых людей из этого "прекрасного" места в столицы. Да и кому охота сидеть в такой дыре, про которую написано в "Золотом теленке"? Также никому не хочется быть похожим на Изнуренкова, Лоханкина или Паниковского - потому что они выглядят и разговаривают, как интеллигенты. Интеллигенты были не в моде. Тут нужно сказать в духе постановления Секретариата Союза Советских писателей от 15 ноября 1948 года, что роман "Золотой теленок" - книга пасквилянтская и клеветническая, в том числе и на интеллигенцию. Её представителем является Вассисуалий Лоханкин, которого народ из Вороньей слободки выпорол за то, что он не гасил свет в уборной. Таких бросают жены и уходят к инженерам. И правильно делали, так как инженера много денег получали. А как только стали мало денег получать, так инженеров сразу же стали обзывать интеллигентами. И жены тогда стали скакать, как блохи от одного к другому. Стали совершенно дезориентированы, бедняжки.
Их укоряли, что они не знают настоящей жизни. Интеллигенция была не в моде, это мы знаем. Модным стал Остап Бендер - все повторяли его острые словечки.
Весь остальной народ в романах как-то бледнее Остапа. Хотя, повторяю, задумывалось авторами все совсем не так: с одной стороны, нужно было разоблачить прохиндея, а с другой стороны, показать положительную роль честных трудящихся. Почему же развалилась эта благородная затея?
- А по-кочану - ответили бы нам советские критики тридцать лет назад и, таким образом, ушли бы от ответа. Правда, сейчас, некоторые из этих критиков, сильно изможденные застоем, раскрылись в своем творчестве по-новому, то есть, изменили оценки на обратные. Как говорится, мы - свободные люди и живем в свободной стране. Но тогда, в середине и конце пятидесятых годов, когда опубликовали эти книги Ильфа и Петрова после долгих лет забытья, они были восприняты новым поколением по-новому.
Каждый исторический период вытаскивает из предыдущей литературы то, что ему необходимо заново осмыслить. Тогда-то и происходит новая интерпретация книги новым поколением, желающей правильно ориентировать себя в этом старейшем из миров мире.
Петров и Ильф считали себя людьми нового коллективистского типа с ясной гражданской позицией. Это были победители, новые люди. Они нашли свое место в жизни, наполненной электрификацией, индустриализацией и пятилетними планами. Знамо дело, перед нами представала новая литературная личность, не отягощенная традициями, но зато взявшая и соединившая все, что казалось им лучшим в предыдущей и настоящей литературе. Короче, новый писатель, выполняющий социальный заказ своего времени.
Как мы помним, Зощенко тоже исходил из позиций писателя нового типа.
"Время, вперед!" - громогласно провозглашал Валентин Катаев, родной брат одного из соавторов Остапа Бендера. И молодые сатирики с жаром торопились выполнить соцзаказ. Так я себе это представляю. Хотя, может быть, и не совсем прав относительно Ильфа. Но вот по поводу Петрова - уверен, что это так.
Ильф писал смешные вещи в своих записных книжках и был в этой жизни "зевакой" Он сам себя так называл. Он прислушивался к уличным разговорам и присматривался к окружающим вещам. Он даже фотоаппарат себе купил, чтоб лучше присматриваться. Этим фотоаппаратом он снимал натюрморты с фруктами и женой. А в записную книжку записывал наблюдения и заготовки для юмора:
"Трое перед фотографом напряжены. После съёмки сразу смеются и идут вольней и быстрей."
"Больной моет ногу, чтобы пойти к врачу. Придя он замечает, что вымыл не ту ногу".
"У баронессы Гаубиц большая грудь, находящаяся в полужидком состоянии".

Два его старших брата были художниками и наверное тоже подкидывали ему материал из своих зарисовок жизни. Но все равно, на сто процентов ответить на социальный заказ он не мог, его мучили какие-то сомнения и страхи. Один из его ранних рассказов начинается так: "Иногда мне сниться, что я сын раввина."
Может быть, они даже олицетворяли два подхода и две идеологии? Петров осуществлял классовый подход, а Ильф - общечеловеческий. И правильно, в общем, что советский орден за соцреализм дали только Петрову, а Ильфу не дали. Тем более, что он к тому времени уже умер. Кто-то из приятелей-писателей ехидничал по этому поводу и укорял Петрова. Укоры, думается мне, были не по делу: советская власть дала орден тому, кто проводил ее идеологию и смеялся над поверженным и отжившим. Например, интеллигенты были не в моде. Некоторых интеллигентов шокировало то, что наши писатели зло высмеяли интеллигенцию тоже, как отжившую свое. Говорят: "В главе "Васисуалий Лоханкин и его роль в русской революции" подвергается осмеянию бунт индивидуальности." Ну, и что?- Общественность вершит суд над гнилым интеллигентом путем порки, и, может быть, в этом и была и есть "великая сермяжная правда". "Она же посконная, домотканная и кондовая", - как сказал великий "комбинатор". Ему, комбинатору, тоже не поздоровилось. Всем было тяжело и народ только приговаривал, когда интеллигента пороли: "Так, его родимого, так, его болезного."
Народ всегда прав.
Согласно традиции соцреализма, в литературе должна быть показана борьба двух начал: светлого и темного, красного и белого. И такая борьба в книгах этих авторов, как говорится, имела место быть. Иначе рукопись бы не приняли к печати. Оба автора прекрасно об этом знали. Евгений Петров знал об этом лучше. У него есть фельетон на тему, как пристраивать рукописи: "Всеобъемлющий зайчик". А Илья Ильф, как было отмечено, занимался другим, он сочинял смешное, делал веселые заготовки к ситуациям, придумывал дурацкие фамилии и сочиненные слова и выражения заносил в "Записные книжки". Известно, что он выписывал строчки из писем безграмотных рабочих и телеграфистов, приходивших в большом количестве в редакцию всесоюзной газеты "Гудок". И их литературно обрабатывал.
Внимательные литературоведы заметили, что наши авторы использовали стиль и находки старых мастеров: Толстого и Чехова. Есть целые куски, где они копировали манеру этих писателей. Но особенно много стилизаций современной им газетной журналистики и канцелярита. Они подмечали газетные шаблоны, причем, иногда с каким-нибудь характерным акцентом. Очень мил их сердцу был одесский разговор: "Кто может забыть этих кипений рабочей стройки, этой неказистой фигуры нашего строителя".
Пародированию подвергался стиль писателя, которого мы сегодня зовём "деревенщиком", а раньше он был писатель-середняк из группы "Стальное вымя". Всем, наверное, знакомы эти откровения: "Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучики по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился".
Авторы высмеивали митинговый язык и стилистику передовиц: "Позвольте войти наемнику капитала?" Язык романсов тоже не избегал общей участи:"Знойная женщина - мечта поэта".
Ясное дело, что они высмеивали как старое, отжившее, так и новое, приспособленческое и бюрократическое. У них целая глава называется: "Универсальный штемпель", где приводились различные "каучуковые" изречения: "Поставить на вид. Полыхаев", "Я вам не ночной сторож. Полыхаев". "Не морочьте мне голову. Полыхаев". "А ну вас всех! Полыхаев"...
Обилие объектов пародирования, постоянная готовность Ильфа и Петрова посмеяться в маске Остапа Бендера над всеми глупостями времени увлекает нас. Мы сопереживаем приключениям главного героя. Мы смотрим на мир его глазами. Мы чувствуем, как этот вымышленный мир махрово материализуется.
Элегичность интонаций чеховских рассказов, толстовская длинная, с повторениями фраза, шаблоны газетных статей и пролеткультовских сочинений, весь уже имеющийся в современной литературе материал разного стилевого рисунка и колорита пересмотрен авторами и отобран с целью использования в различных стилистически контрастных сопоставлениях. И чем более контрастно соединение "несопоставимых" вещей, тем более выразительно оно в романе. Ткань романа, его словесная фактура так и пестрит яркими заплатками остроумных придумок и стилизаций. Происходит некий словесный карнавал с переодеваниями и розыгрышами, смехом и слезами. То, что называется "амбивалентность", присутствует у Ильфа и Петрова и, особенно, там, где выступает "герой нашего времени". Остап Бендер превратился в настоящего фольклорного героя из пьесы на "одесском" языке. Эта пьеса разыгрывается болельщиками футбола в скверике на бывшей Красной Армии, на Привозе, на толкучке, в Пассаже и во всяком дворе, не говоря про Пале Рояль. Мы возим этот театр с собой и сейчас, как возили его раньше. Я помню, как люди ходили хвостом за моей мамой из Гостиного Двора в Пассаж, чтобы послушать родную, сочную южную речь в Ленинграде. Они там соскучились за этим разговором.
И я соскучился за этим разговором тоже. Я все время жду, что кто-то крикнет мне навстречу: "Где ты идешь?" Пока не дождался.
"Я умру на пороге счастья, за час до того, как начнут раздавать конфеты" - шутил по своему поводу Илья Ильф.



Иностранец в своей стране

Николай Васильевич Гоголь был бездомным, как и все гении. Но он любил путешествовать. Путешествовать - очень полезно в геморроидальном отношении, - часто говаривал он друзьям, покручивая свои знаменитые усы.
Если трезво подумать: что Гоголю тосковать? Вот Пушкина за границу не пускали, а этот по Европам, да по Италиям обретался, сколько хотел... Что тебе ещё надо? Хворобу в бок?
Ну, не только Гоголь писал "Мертвые души" в Риме. Вот и Достоевский много своих вещей в Германии написал. И Тургенев во Франции. Это всем известно. Да можно вообще в двадцати пяти километрах от своей страны жить, писать на немецком языке и создавать литовскую национальную литературу. От этого произведения не становятся менее важными. А может быть даже наоборот. ЮНЕСКО каждый год называет именем одного из выдающихся деятелей какой-нибудь национальной культуры. Во всём мире отмечают такое событие и чествуют этого поэта, философа, художника или гуманиста...
1987 год был объявлен годом Кристионаса Донелайтиса. Двести десять лет назад он написал очень важную для литовцев поэму "Времена года". Я эту поэму в подлиннике не читал, ни немецкого, ни литовского языка не знаю, но если судить по переводу, то можно сказать, что поэма написана старомодным размером - гекзаметром. Этим размером писал свои эпические вещи слепой старец Гомер. Конечно, во времена Гёте и Шиллера этот стиль устарел. Тем не менее, поэма совершенно справедливо рассматривается как образец - первый образец! - национальной литовской культуры.
Между прочим, напомним, что вторая половина 18 века - это эпоха французского Просвещения, оказавшая большое влияние на всю Европу. А Литва - это худо-бедно, но все-таки Европа и когда-то простиралась от моря и до моря. В Европе наступил век Просвещения и через Германию он дошел и до Литвы.
Донелайтис с большим пафосом боролся с косностью человеческих традиций, противопоставляя им, мудрую и вечную Природу. Он обличал эти закостенелые традиции и суеверия своего народа и считал их на текущий момент абсурдными. Это означало - поставить себя "над" или "вне" - быть иностранцем в своей стране. Донелайтис и был таким чужестранцем - протестантский пастор в католической Литве, он жил на границе с Пруссией. Он самостоятельно построил церковь с лютеранским петушком на шпиле, рядом построил дом и там жил и работал над поэмой "Времена года". Рядом же литовские крестьяне-католики пахали и сеяли, жали и молотили, мололи зерно на мельнице. А невдалеке находился знаменитый немецкий университет в Кенигсберге, где учился наш пастор, там жил Кант, и вообще, Восточная Пруссия не была отсталой областью Европы в конце XVIII века.
И здесь, в Прибалтике, как по всей Европе, идеи Просвещения сопоставляются с народными верованиями и самобытным творчеством. Происходит смещение понятий: "природное", естественное начинает отождествляться с национальным. Тот, кто воспевал естественность и отменял мир сложившихся традиций, тот и становился национальным поэтом. И это даже несмотря на то, что жил за границей и имел другую веру. И вероятно, наоборот - кто писал о чем-то другом и следовал старым традициям, в то время национальным поэтом не становился.
Гоголь также воспринял идеи Просвещения. И природу любил больше чем старые традиции и другие продукты человеческой деятельности.
Поэма Донелайтиса называется "Времена года" и эта тема периодической смены сезонов в природе, круговорот времен соответствовали стилю того времени. Классицизм настаивает на неизменности течения времени, на преемственности поколений при смене циклов.
А Гоголь жил уже при романтизме. И поэтому всё смешивал - и время, и пространство, и логику травопольного севооборота. Но нравился великому писателю, всё-таки классицизм. Это он потом плавно перешел в бидермейер, уже в конце 30-х годов. Хотя в он душе оставался романтиком и не любил Белинского и социальный прогресс. По Гоголю - так человек вообще природе мешает. Вот интересно: как только человек от природы отступался, так она становилась краше. Вспомните усадьбу Плюшкина. Во что Плюшкин её превратил? Ведь это же настоящая помойка! И только плюшкинский заброшенный сад становится прекрасен и "живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепетнолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев". Это поэтическое описание итальянского или французского пейзажа, работы художника периода Просвещения. Ну, в крайнем случае - первой четверти Х1Х века.
У Гоголя "Мертвые души" тоже задумывались как классический цикл. Классицизм и другие стили долго идут на восток. Некоторые писатели ехали в Европу навстречу классицизму, но их подводило пространство, и они попадали в эпоху обывательского стиля бидермейер. Поскольку Николай Васильевич Гоголь в Италии жил просто годами, то он становился заложником существующего там, в Европе стиля. А в России все ещё было по другому.
Гоголь из Рима смотрел на Россию, как иностранец. Она представлялась ему огромной и необъятной далью и в то же время птицей-тройкой, перед которой "постораниваются другие народы и государства". Он был таким же иностранцем, как и тогда, когда он смотрел из столичного, северного Петербурга на юг в сторону теплой Украины с её особыми традициями, привычным ему укладом и причудливыми народными верованиями. Он над всем этим подсмеивался, но в то же время всё это ему было мило. Когда же он уехал в Италию, то и Украину, и Петербург, и все остальное он стал называть Русью. И её, Руси, традиции, олицетворенные в Чичикове, Плюшкине, Ноздреве, Собакевиче он стал высмеивать. Но я совершенно уверен, что эти характеры так же были ему милы, как и хохлы родимой Диканьки. В Риме Гоголь стал национальным русским писателем. И так же, как в Диканьке он описывал всегда интересные ему русские абсурд, чертовщину и нелепицы. И лирические отступления добавлял. В этих отступлениях у него Россия не реальная, а песенно-патриотическая. А когда Гоголь приезжал в Москву, то становился иностранцем в своей стране. Видел грязь, воровство и аферистов. Его восприятие отечества уже было изменено перспективой европейского пространства. И рядом в Риме сидел живописец Александр Иванов и создавал эскизы и варианты знаменитой русской картины "Явление Христа народу". И он тоже писал эти картины в Италии для того, чтобы приехать в Россию и показать их соотечественникам.
На отдалении российский народ всегда симпатичней кажется. Но побыв немного на родине, великий русский живописец загрустил и перешёл в католичество. Совсем стал иностранцем, отказавшись от православия. И вскоре умер.
А Гоголь тоже был недоволен существующей духовностью и потребительским обществом, но он, наоборот, стал истинного православия искать и попал, естественно, в лапы местных мракобесов. И тоже вскоре умер.
В чужом доме. И вокруг его смертного одра не грустили многочисленные чада и домочадцы, потому, что их не было даже в заводе.



Русский поэт и житейские штучки

...во время разговоров про литературу вспоминали частично т.т. Троцкого и Каменева, говорили относительно их только с хорошей стороны то что они-то нас и поддерживают. О евреях в разговоре поминали только: мы в литературе не хозяева и понимают они в таковой в тысячу раз хуже чем в черной бирже где большой процент евреев обитает и специалистов. Когда милиционер предложил идти мы расплатились, последовали в отделение милиции неизвестный гражданин назвал нас "мужичье", "русскими хамами" когда была нарушена интернациональная черта национальность - словами этого гражданина, мы некоторые из товарищей назвали его жидовской мордой".
С. А. Есенин,
Из милицейского протокола от 20.11.1923. Москва
(авторский стиль, пунктуация и орфография сохранены)
Когда читаешь выдержки из милицейских протоколов задержания пьяного Сергея Есенина, то первое на чем себя ловишь, еще не вникнув в смысл самого документа, - удивление безграмотности и корявости выражений поэта. Эти протоколы не всегда писал полуграмотный милиционер, иногда их писал и сам нарушитель и хулиган Есенин. Сергей Александрович, как известно, был человеком талантливым, но малообразованным. Хотя в соответствующей графе писал: Образование - "Высшее". Это неправда.
Также известно, что он часто напивался до безобразия и хулиганил, а также часто бросал жен. Некоторые из этих жен были с детьми и неизвестно, получали ли эти малютки их несчастные мамы алименты.
К сожалению, он часто ругался матом и неприлично выражался при посторонних. Даже при дамах.
Законную жену, известную Айседору Дункан спаивал и вовлекал в совместные дебоши и драки. Иногда из-за этого она танцевала на сцене свои чудесные танцы с большим фингалом под глазом. Будучи за границей Есенин также пил и буянил, вследствие чего часто ошивался по ихним тюрьмам. К сожалению протоколов из заграничных полицейских участков я не читал, хотя было бы интересно и поучительно для всех. Короче, картина при виде портрета этого гения русской поэзии получается крайне неприглядная и аморальная в том числе. Но хуже всего то, что он часто кричал "жидовские морды!" и ругал "паршивых жидов".
Из-за этого он прослыл в просвещенных кругах антисемитом, несмотря на то, что имел среди своих друзей таких крутых евреев, как террористы Яков Блюмкин и еще другой, который Урицкого укокошил, как его? - у него фамилия еще на букву "К"... Кенигиссер ? Правильно?
Сам же он со слезами на глазах в трезвом виде жаловался прилюдно:
"Ну какой же я антисемит! Евреек очень люблю, они меня тоже. У меня дети - евреи..."
Ну что ж - мы ему можем посочувствовать. У нас у самих дети...
Давайте на этой минорной ноте сделаем небольшое философско-лирическое отступление:
Чем еврей силен? - Он силен аккумулятивностью. Попросту говоря, во все века еврей был аккумулятором, то есть накопителем всего чего набрался у других народов от совместного проживания и эта миссия возложена на него Заветом. Иосиф Флавий, Филон и многие другие ученые евреи вплоть до Льва Шестова не только накапливали, но и развивали и отдавали чего взяли у других народов с прибавлением. И все их за это уважают. Но на всякий случай не забывают их еврейского прошлого. Хотя и отмечают их заслугу перед человечеством в деле собирания всего умного и полезного.
Это благородная миссия и мы, несмотря ни на что, законно ею гордимся. Но с другой стороны, еврей вбирает в себя не только одно хорошее - часто попадается кое-где кое-что плохое и у нас. Давайте будем самокритичны.
Однако, если Б-г нас еще не оставил, то чем еще силен еврей? Он силен своей приверженностью Торе. Он уважает Тору, Танах и Талмуд если он их никогда не читал и даже в глаза не видел. Он Тору не читал,- он ее всосал с молоком своей еврейской мамы. И это позволяет нам выжить. Или, как высокопарно сказал мой друг из поэтов: " выстоять". Я не люблю высоких слов. Я им просто не верю. У меня лично, не знаю как у других, при таких словах сразу создается образ гордого еврея с высоко поднятой головой, этакого орла, понимаешь ли, смело идущего навстречу житейским бурям и бешеному ветру. Это - первое. С другой стороны, я не верю расхожему изображению еврея в виде какого-то длинноносого, унылого существа в черной одежде с пейсами.
Это тоже неправда, и даже оскорбительно.
Евреи такие же люди, как и все остальные. Но у каждого народа своя миссия. У евреев тоже свои отношения с Б-гом и не нам о них судить. А в общем "Еврей" - это в моем понимании и исходя из моего опыта - здоровый жизнелюбивый человек, который если и обманывает кого, то ласково и доброжелательно.
В роли врача-дантиста он говорит вам:
Платите за тридцать два зуба. Тридцать третий - фри.
А чем философы отличаются от дантистов? Только местом приложения своих усилий: одни ковыряются во рту, другие в мозгах, но рот и мозги, заметьте - чужие. Так что и Филон Александрийский и историк Иосиф Флавий, воспетый Фейхтвангером, в чем-то евреи, а в чем-то греки и египтяне. Так же как и мы - Россияне.
"Обыкновенно несколько причин, - писал в своей книге "Апофеоз беспочвенности" философ Лев Шестов, - вызывают сразу одно последствие. При нашей склонности к идеализированию мы всегда выдвигаем вперед ту причину, которая нам кажется наиболее возвышенной".
"Наиболее возвышенной причиной" может быть принадлежность евреев к еврейству, а русских - к России. В одном случае "кровь", а во втором "почва".
Один из современных авторов, кстати, бывший милиционер, разразился книгой "13 уголовных дел Сергея Есенина", в которой собирает и притягивает факты нелюбви евреев к великому русскому поэту и призрачно намекает, что это мол они, то есть евреи, Есенина убили и концы в воду спрятали. Эта история требует особого подхода и разбора, поэтому долго останавливаться я на ней не буду, а только лишь скажу, что и этот автор выдвигал возвышенную причину - любовь к России - определившую такую несчастную судьбу русского поэта, которую ему устроили русскоязычные враги России из среды "самой зловредной" малой народности. Этакий милиционер-почвенник.
Известно, что у Сергея Есенина было много друзей евреев, он неоднократно признавался в своей особой любви к еврейкам, был даже однажды женат на еврейке, но вот слыл большим антисемитом за то, что в пьяном виде кричал "жидовские морды" и прочее. Ну и что? У меня жена еврейка, так она такое про евреев кричит, что никакому Есенину не снилось.
И если нам истина важнее, чем утешающая ложь, то мы должны стремиться к объективности и сказать, что Сергей Есенин никакой не антисемит, а просто плохо образованный и даже дремучий человек, что не мешало ему быть великим поэтом. Американцы его называли "Поэтом Революции" и сейчас, в конце века, когда мы уже на своей шкуре испытали и осознали, что такое русский бунт, бессмысленный и беспощадный, мы начинаем понимать сколь правильно это пушкинское определение по отношению к стихийному гению Есенина.
Но мы отвлеклись от нашей литературной тематики и конкретно от поэта Сергея Есенина. И в частности от того, как он скандалил в пьяном виде в милиции, и как это сказалось на его поэтическом творчестве и на его горькой судьбине. Тяжела жизнь многострадального русского поэта! Особенно, когда её описывают менты-литературоведы.
В Москве часто поэт выступал со своими поэтическими заявлениями в кафе поэтов, которое называлось "Домино". Вот отклик на одно из таких выступлений: "Протокол. Леви Семен Захарович мещанин Таврической губернии, 28 лет, сотрудник Наркомпрод показал следующее. В воскресенье 11 января 1920 года я с компанией моих знакомых Надежда и Татьяна Лобановых и т. Карпов сотрудник Наркомпрода организационного отдела, сидя в кафе поэтов на Тверской дом 18. Один из поэтов член Союза Есенин выражался с руганью по матушке..." В следующем заявлении об этом же вечере больше конкретности: "Сергей Есенин в первых словах своих ко всей публике сказал: "Я вошел на эстраду для того, чтобы послать Вас всех к ... матери" и затем продолжал и дальше грубить публике по поводу невнимания ее к поэтам". В другой раз в этом же кафе поэтов, когда Есенин вдохновенно продекламировал: "И всыпают нам в толстые задницы окровавленный веник зари" - поднялся невообразимый шум, свист, топот и крики.
Женившись на Айседоре, Есенин получил возможность поехать за границу. И что вы думаете? И там начались шум, гам и крики! Он приехал обратно на родину, женился на другой и скандалы продолжались:
"По существу дела могу сообщить: " - писал Есенин очередной протокол допроса,-"...сидя в кафе "Стойло Пегаса" на Тверской 37 у меня вышел крупный разговор с одним из посетителей кафе, который глубоко обидел моих друзей. Будучи в нетрезвом виде, я схватил стул, хотел ударить, но тут же прибыла милиция и я быль отправлен в отделение."
Через месяц нашего героя арестовывают с дружками-поэтами в пивной и сажают в КПЗ.
"Когда к ним привели торговку, тоже задержанную, они стали ей говорить, чтоб она была осторожной и не наградила их вшами, после чего была перебранка с торговкой. Спустя некоторое время они запели в искаженной форме и ударением на "Р", подражая еврейскому акценту рев. Песню "Вышли мы все из народа..." Старший участковый надзиратель Березин, бывший в то время в комнате, приказал им замолчать, после чего они успокоились и промежду собой повели разговор о том, зачем жидовские литераторы лезут в русскую литературу, они только искажают смысл русских слов" и в этом духе проходил их разговор с иронией и усмешками, направленными против евреев".

- Дальше - больше, и вот уже снова тянут в тигулёвку. Сколько можно! Через месяц его снова забирают за то, что Есенин бил прохожих, милиционеров и дворников. И дворник Волков заявляет, что видел, как Есенин бил по лицу милиционера, а ему разорвал тулуп и тоже бил по лицу, при этом кричал "бей жидов", и все в этом духе.
Тем не менее, самое интересное состоит в том, что именно в эти последние годы написаны самые лучшие и проникновенные стихи Есенина, ставшие классическими и вошедшими в песни и хрестоматии. Больше того, именно "врачи еврейской национальности" так же как и русские спасали Есенина от милиции и судов, пряча его в больницах. Профессора Герштейн, Ганнушкин выдавали ему всякие липовые справки "для отмазки". Еще ранее спасал его известный террорист Блюмкин, но когда узнал, что поэт собирается соблазнить, (а может быть, уже и соблазнил) его молодую жену, то очень обиделся на Есенина и хотел его застрелить. Есенин перепугался, бросил свои чемоданы и сбежал из Баку в Тифлис. В общем, дела житейские и воспринявший от Айседоры Дункан теорию свободной любви Сергей Есенин пустился во все тяжкие. Но стихи его становились все лучше и лучше, и он просто-таки стал легендарным, несмотря на то, что некоторые нехорошие люди били его по лицу не только в кабаках, но и в театре. Конечно, что тут говорить, он ведь пил запоем не просыхая. Но Исаак Бабель, встретивший Есенина в Сочи в 1925 году, провел с ним целый день и потом ходил под впечатлением от его гениальных стихов. Так и писал в письме: "гениальных". И декламировал наизусть.
Так что зря, по-моему, поэта обвиняют в юдофобстве - никакой идеологии антисемитизма в его пьяных дебошах и мордобоях не было. Он просто одичал от пьянства и отсутствия образования. Но, когда требовал "поэта к священной жертве Аполлон", то поэт Сергей Есенин служил поэзии добросовестно и исправно. Между тем легенда о Есенине-поэте ширилась, росла и крепла. Смерть его стала кульминацией этого творчества. Юрий Тынянов ставит Есенина первым из всех, кто работал в это время: "Силен он был эмоциональным тоном своей лирики. Наивная, исконная и потому необычайно живучая стиховая эмоция - вот на что опирается Есенин. Искусство опирающееся на эту сильную, исконную эмоцию, всегда тесно связано с личностью. Читатель за словом видит человека, за стиховой интонацией угадывает "личную".
Есенин наполнил легенду о себе собственной кровью, и кровь поэта смыла все мелкие обиды и недостатки личности, оставив Поэта наедине с Вечностью.



Михаил Булгаков и его лукавая Талия

Музы есть не только у поэтов, но, говорят, что и у прозаиков тоже. Не знаю, как насчет Льва Толстого, но у Булгакова была муза.
Елена Сергеевна Булгакова - Маргарита из романа "Мастер и Маргарита"- очень любила комфорт и хорошую жилплощадь. Домашние предания гласят, что, когда группа высокопоставленных военных, среди которых был тридцатидвухлетний командующий московским военным округом Иероним Уборевич и подчиненный ему первый муж Елены Сергеевны, получали квартиры в новом доме, то будущая муза довольно - таки нахально и не считаясь ни с какой субординацией, но уверенная в своей красоте, захватила самую лучшую в доме квартиру #1. Когда же она собралась разводиться с комбригом Шиловским и выходить замуж за Булгакова, то прежде всего, несмотря на большую любовь, она пишет своим родителям в Ригу: - "М.А. этим летом выплатил деньги за квартиру. Она скоро будет готова..."
Как пишет мемуарист - она по-хозяйски расположилась во всех трех комнатах этой квартиры и Булгаков работал в спальне. Там был его кабинет. Также сразу писатель сделал доверенность на ее имя на подписание договоров и получения гонорара за печатанеие его произведений. Елена Сергеевна очень интересовалась его литературной работой еще в период его предыдущей женитьбы и даже притащила в квартиру Булгаковых свой "Ундервуд", чтобы перепечатывать все его произведения под его диктовку. В том числе и знаменитое письмо Сталину. Это при прежней жене!
- "Муза, муза моя, о лукавая Талия! - пишет ей в это время дарственную надпись на книге Булгаков.
Женившись они получили трехкомнатную квартиру на Б. Пироговской. Мысли о лучшей, более престижной квартире не оставляют ее. Через несколько лет она начинает борьбу за квартиру в 80 к,м., но ничего не получается, так как Булгаков попал в очередную опалу "и квартиры те розданы людям, не имеющим на это права. Лавочка!" - возмущается Елена Сергеевна. Она все время деликатно намекает Мастеру, что для решения квартирного вопроса нужно написать какую-нибудь пьесу про вождя, но и это не помогает. В конце концов Булгаков диктует письмо о помощи с квартирой Молотову В.М., а "Муза" доставила письмо в Кремлевскую башню. Письмо переслали в Моссовет и квартиры не дали.
- "Из роскошного особняка(подъезд #2 Моссовета) с громадными комнатами, коврами, тяжелыми дубовыми дверями - попала в подъезд #3-грязное, неуютное помещение, в комнате #102 застала очередь, повернулась и ушла. Нет, так квартиру не получишь!" - В результате этого похода Булгаков снова садиться за ненавистную пьесу о Сталине. И что же , помогло ему это, спрошу я вас?
- Ни черта ему это не помогло! Еще бы, дали ему квартиру - он ведь обижал литературных начальников и фаворитов. Катаеву, например сказал, что тот бездарный драматург и от этого всем завидует и злится.
-"Валя, Вы жопа" - вот, что он сказал Катаеву. И был, безусловно, прав. Квартирный вопрос становится глобальным для российского человека - помешать в его разрешении может всякий, а вот помочь - только нечистая сила. И Мастеру из романа очень повезло, что его возлюбленная Маргарита оказалась необходимым орудием этих сил. Короче, его квартирный вопрос тем или иным способом был разрешен с помощью его Музы.
Вообще, в советское время перед каждым писателем и поэтом рано или поздно главным жизненным вопросом было: "Где жить?" Это до революции разные там Толстые все время спрашивали "Как жить? Зачем жить?" Это потому, что перед Львом Толстым квартирный вопрос не стоял. Хорошо ему было. Поэтому он мог и без Музы обойтись.
У Булгакова с этим вопросом и с любовью было замечательно, а вот у других - полный абзац!



Иронический поэзоконтакт

Квартирный вопрос был главным для интеллигента, ибо возникала проблема: «Куда поместить книжки и диван, на котором их читать?»

- Контакт!
- Есть контакт!
- От винта.
Эта аэродромная перекличка механика с пилотом пришла мне на ум, когда я размышлял о значении Игоря Северянина для русской поэзии, - мол, если есть у поэта контакт с публикой - не занимайся охаиванием, отойди подальше и не мешай полёту его крылатого Пегаса.
- Это не факт, это на самом деле, как говорит один герой у Веры Ин Бер. А что тут такого? Вот я и представил Северянина в виде аэроплана. Некоторые думают, что он шут гороховый, некоторые считают, что у него был плохой вкус. Приходится снова попытаться сказать то, что считаю важным и нужным. И по-простому, без всяческих литературных изысков заявить: Игорь Северянин - великий русский поэт незаслуженно клеймился за дурной вкус и безыдейность. Для того чтобы вовлечь публику в процесс совместного творчества он придумал себе поэтическую маску, и публика прекрасно восприняла, и высоко это оценила. А уж как оценили поэты! Особенно те, которым был дорог абсурд в поэзии. Юный Хармс, например, в дневнике своем, вспоминая стихотворения, которые он знает наизусть. Перечислил около двадцати стихов Северянина - больше всех, а Блока и Гумилева всего по шесть. Так Северянин стал отцом знаменитого русского литературного абсурда. А дедушкой абсурда был, конечно, Козьма Прутков. И ещё капитан Лебядкин.
Его недоброжелатели осознанно приписывали ему все плохие качества маскарадного персонажа. Это несправедливо так же, как если бы при появлении в банке актёра, талантливо сыгравшего в кино роль бандита и грабителя, сотрудники банка, которым надоело сидеть за конторкой, каждый раз вызывали бы полицию и радовались бы во время этих перерывов, а полицейским приходилось бы работать... Назначение маски - вводить зрителя в тот контекст, который называется искусством, а не жизнью. И не нужно путать искусство и жизнь, то есть Маску и конкретного человека.
Может быть, я уже говорил, но я иногда развлекаюсь в Эрмитаже следующим образом: сажусь в том зале, где много картин с обнаженными Венерами и всякими Андромахами и мысленно раздевая посетительниц, так же мысленно заставляю их залезать в картину. И потом очень смеюсь над этими толстыми тетками, которые принимают позы в произведении искусства. Конкретные тетки в контексте искусства.
- Фу, какая гадость. Какой ты злой, оказывается, и женоненавистник. А что такое контекст? Тоже, небось, какая-нибудь гадость?
- Ничего подобного! Женщины ежедневно проделывают обратный процесс, когда одеваются перед зеркалом, чтобы соответствовать какому-нибудь жизненному контексту. Были нарекания некоторых любителей литературы, что я употребляю непонятные слова. Популярно объясняю для "простых" людей, интересующихся литературоведением, значение слова "контекст". "Контекст (от латинского - сцепление, соединение, связь), речевое или ситуативное окружение литературного произведения или его части, в пределах которого наиболее точно выявляется смысл и значение отдельного слова, фразы, и т.д." И далее пишется: "Нарушение контекста разрушает художественное единство текста и самый художественный образ; вне контекста часто невозможно уловить авторское отношение к изображаемому, например, иронию". Ну, теперь понятнее стало или нет?
Игорь Северянин писал такие стихи, чтобы они были модными и поэтому нравились женщинам. Он и псевдоним себе такой красивый придумал. Его стихи объявлялись жеманными и безыдейными, но, тем не менее, успех его был исключительным. В 1913 году Северянина избирают "королём поэтов России", сборники его стихов раскупаются с ошеломительной быстротой, на поэзоконцерты невозможно достать билет. Причём, заметим, публика у него исключительно интеллигентная. В "короли поэзии" не попали ни Маяковский, ни Есенин, ни Хлебников, ни Блок, ни другие выдающиеся русские поэты, а Северянин всех "победил".
На мой взгляд, в том, что публику всегда привлекает возможность посмеяться, поиронизировать, поучаствовать в мистификации, в маскараде, в театральном зрелище. Но для того, чтобы вовлечь людей в процесс совместного творчества, необходимо создать созвучную общим настроениям маску пародиста, сценического придурка или плута. В чём же дело?
Иной раз публике нравится, когда над ней смеются и иронизируют. Ей как бы щекочут нервы, будоражат кровь.

Ваше Сиятельство к тридцатилетнему модному возрасту
Тело имеете универсальное как барельеф...
Душу душистую, тщательно скрытую в шёлковом шелесте,
Очень удобную для проституток и королев...

Двусмысленность переходит в издевку, и заканчивается это обращение к графу просто-таки низведением его до ничтожества -
Я презираю вас пламенно,
тусклые Ваши Сиятельства!
Казалось бы, графьям и дворянам нужно обидеться, а они, наоборот, рукоплещут изо всех сил и пересказывают эти стихи своим аристократическим подружкам. "- Ишь - говорят, - как дразнится".
А поэт и вправду, слюной не брызжет, а высокомерно и красиво говорит о себе:
Каждая строчка - пощечина. Голос мой - сплошь издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
Язык у него "кажет ассонанс" - это что ж за слово такое мудрёное? Но раз мудрёное, то не обидное. Не нужно путать поэтическую речь и бытовые ругательства. В этом случае и пощёчины не оскорбляют, тем более что они на бумаге.
Если человек надевает маску в реальной жизни, - это называется «лицемерие». То есть он «меряет», надевает лицо другого, и чаще всего, лицемерие ему нужно для каких-то своекорыстных целей. Если художник или поэт надевает маску в искусстве, значит это ему нужно для того, чтобы наиболее полно выразить свои идеи и эмоции...
Я в комфортабельной карете, на элипсических рессорах,
Люблю заехать в златополдень на чашку чая в женоклуб...
Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах и о ссорах,
Где глупый вправе слыть не глупым, но умный непременно глуп!
Здесь у автора из-под маски любимца дам и разных "красивостей" сверкает иронический взгляд. Но это бывает не часто. В большинстве своих стихотворений Северянин маскируется под восторженно поэтического денди, любящего всё экстравагантное:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чём-то норвежском! Весь я в чём-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Семь восклицательных знаков в строфе из семи предложений! Поэт и выпить любит, а как изысканно он обставляет этот процесс:
Шампанского в лилию! Шампанского в лилию!
Её целомудрием святеет оно.
...
Шампанское, в лилии журчащее, искристо -
Вино, упоённое бокалом цветка.
Я славлю восторженно Христа и Антихриста.
Душой, обожжённой восторгом глотка.
И вот здесь-то становится ясно, что этот "восторг" при глотании спиртного возникает не в мужской душе, а в женской. Вернее, в оболочке мужчины с женственной душой и вкусом. Такого героя-мужчины, которого дама себе представляет в грёзах. Этот мужчина питается лишь мороженым из сирени, в крайнем случае, тёртыми каштанами на взбитых сливках.
Ты ласточек рисуешь на меню,
Взбивая сливки к тёртому каштану.
За это я тебе не изменю
И никогда любить не перестану.
Всё жирное, что угрожает стану,
В загоне у тебя.
Не совсем понятно, за что же он ей не изменит: за ласточек на меню или за взбитые сливки. Наверное, за взбитые сливки для поэта, потому, что сама она их не ест, что видно из последних двух строчек. Какая самоотверженность! Естественно, что, продолжая в том же духе, пьёт этот мужчина то, что нравится женщинам. В основном сладенькое и красивого цвета.
О, лилия ликёров, - о Крем де Виолет!
Я выпил грёз фиалок фиалковый фиал.

Или же иногда, ради красоты, он пьёт то, что образует гармоничное цветовое сочетание с окружающей средой. И другим советует сделать тоже.
Плесните в чаши янтарь муската
И созерцайте цвета заката...
Раскрасьте мысли в цвета заката
Дамы его совет, безусловно, принимают и ждут: тонкость чувств и изысканность вкуса необходимы для того, чтобы Северянин понравился женщине и как поэт, и как мужчина. Ибо хоть и она иногда кушает мясо, но все её помыслы обращены к изящному:
Озябший чай и булки с маслом
Её встречают на столе.
И на лице её угаслом
К опрозаиченной земле
Читаю нежное презренье...
Какая проза - булки с маслом! Все они требуют Крем де виолет или, в крайнем случае, шампанского в лилию... Да, тяжела доля поэта, принявшего имидж верноподданного Женщины.
Как он горестно жалуется:
Варить приходится ликёр сирени
Для неисчерпываемых поэз.
Ему можно искренне посочувствовать. Лично я в такой кухонно-поэтической каторге помер бы. Нет, правда, это труднее каторги.
На мой взгляд, главное качество, сформировавшее поэтический имидж Игоря Северянина - ироническое отношение к созданному им же образу: мужской оболочке с такой душой, вкусами и эмоциями, с таким восприятием реальности, которую хочет видеть в мужчине женщина. То есть она хочет видеть в стихах такого героя-мужчину, которого она себе представляет в грёзах. Этакого принца из сказки, который питается только мороженым из сирени, а также тёртыми каштанами на взбитых сливках. А пьёт он только то, что "в тон": или шампанское из лилии, или янтарный мускат на закате, или сок из ландыша, или сок из малины...
Пришло время пожаловаться читателю. Меня лично никто не принимал за принца из сказки, больше того, - женщины постоянно упрекали в грубости чувств и мыслей, примитивности вкусов и привычек. Я всё время чувствовал, что я не то пью, не то ем, не так выражаю свои эмоции, как хотелось бы даме. Думаю, что большинство мужчин имеет подобный "опыт" общения.
А вот Игорь Северянин сумел взглянуть на это иронически, больше того, применил этот взгляд для создания своего поэтического имиджа. В нормальной жизни, в бытовом жизненном контексте он, может быть, любил выпить пивка с вяленой воблой, но в своих стихах - "ни-ни": "Варить приходится ликёр сирени для неисчерпываемых поэз". Вот бедолага! Идеология служения ЖЕНЩИНЕ с большой буквы, "Прекрасной даме" хоть и поэтична, и романтична, но трудна неимоверно - каждый, возможно, это испытал в период ухаживания за невестой.
Самое главное - создать флер сказки и экзотики, в которую охотно желает верить любая женщина. Как говорит поэт - нужно "онездешниться". Наша прекрасная дама всегда вне подозрений и упрёков. Она даже может на бедного поэта какой-нибудь поклёп возвести, сплетню пустить, "брызнуть грязью в светлый ореол" поэта. Но сама она - всегда прекрасна и целомудренна. То есть - если ты женщина, то этого достаточно, чтобы ты была всегда права, всегда чиста. И ещё про тебя поэт должен сложить песню или стихи. Что-нибудь в следующем роде:
Котик милый, деточка! Встань скорей не цыпочки,
Алогубки-цветики жарко протяни...
В грязной репутации хорошенько выпачкай
Имя светозарное гения в тени!..

Ласковая девонька! Крошечная грешница!
Ты ещё пикантнее от людских помой!
Верю: ты измучилась... Надо онездешниться,
Надо быть улыбчатой, тихой и немой.

Все мои товарищи (как зовёшь нечаянно
Ты моих поклонников и незлых врагов...)
Как-то усмехаются и глядят отчаянно
На ночную бабочку выше облаков.

Разве верят скептики, что ночную бабочку
Любит сострадательно молодой орёл!
Честная бесчестница! Белая арабочка!
Брызгай грязью чистою в славный ореол!

Как гениально он плетёт сети сказки! Попробуйте выдернуть хоть одну строчку. Ну, например, - "ты ещё пикантнее от людских помой!"
Высказывая все это, я вступаю в полемику с теми, кто относится к его поэзии с других позиций, Вот, например, уважаемый мною Владислав Ходасевич:"Его повышенная впечатлительность и в то же время как будто слишком уж лёгкое перепархивание от образа к образу, от темы к теме, напряжённость и в то же время неглубокость его чувств - всё это признаки современного горожанина, немного мечтателя и немного скептика, немного эстета и немного фланера. Пошловатая элегантность врывается в его поэзию, как шум улицы в раскрытое окно.
Как хорошо в буфете пить крем-де мандарин! - восклицает поэт, в то время как "тоскующая, нарумяненная Нелли" предаётся в своём будуаре такой мечте:
О, когда бы на "Блерио" поместилась кушетка!"

Нет! И не рассчитывайте на большую любовь женщины, если у вас в центре квартиры стоит большой письменный стол, заваленный книгами или компьютерами, а кроватка поместилась где-то за дверью. Кушетка для женщины должна быть всегда с вами и в центре: рядом с рабочим столом, в самолете, рядом с мольбертом, со станком, на футболе, в столовой, в библиотеке, в "автомобиле на эллиптических рессорах". Кстати, это было моей юношеской мечтой тоже.



Как «Любовная лодка» Маяковского разбилась о быт

"Любовная лодка разбилась о быт", - грустил Маяковский в последнем письме.
Эта квартирно-любовная тема стала настойчиво и нахально заявлять о себе, когда я читал книгу под названием "Последняя любовь Маяковского". В конце этой книги были опубликованы воспоминания артистки Вероники Полонской.
Они названы довольно-таки полемически, как бы рассчитывая на обязательного оппонента в будущем - "Я любила Маяковского, а он любил меня." Казалось бы, все ясно: Маяковский застрелился из-за любви к ней и совпавших с этим трагических событий в творческой жизни поэта. "Любовная лодка разбилась о быт..." и тому подобное. Но, вчитываясь в текст этих столь просто и ясно заявленных мемуаров, все время ловишь автора любовных воспоминаний на противоречиях и каком-то уж очень меркантильном, расчетливом и даже как-то по бытовому извращенном понимании этого чувства. Или это у меня оно, то есть понимание любви, неправильно? Все возможно, но тем не менее хочу поделиться с вами своими сомнениями.
Вообще, я еще с отроческих, со школьных времен не мог никак понять тот факт из жизни Маяковского, когда он любил Лилю Брик, а она, как говорили, его, но при этом они жили втроем с ее мужем. В моем воспаленном воображении рисовалась громадная кровать, на которой они все вместе любят друг друга. Когда же я пытался выяснить этот вопрос у наших учительниц по литературе, то в лучшем случае они говорили о платонической любви, увиливали от прямо поставленных вопросов и тут же уходили в декретный отпуск, - как я тогда подозревал - для того чтоб не отвечать на такие вопросы. Из воспоминаний её третьего мужа стало известно, что любила она всю жизнь только Осипа Максимовича Брика. А он её не любил. И настолько хотел от неё избавиться и сбагривал её не только Маяковскому, но и Катаняну. Больше того, приехал уговаривать жену Катаняна уступить его Лиле Брик. Он говорил: раз хочется Лю, то все должны с ней считаться.
А теперь скажите мне, как Лиля Брик, возлюбленная Маяковского, смотрела сквозь пальцы на развитие отношений между поэтом и молодой, красивой артисткой? Пусть каждый поставит себя на ее место.
Так вот, познакомила с Маяковским Веронику Полонскую, 21 года отроду,и имевшей мужем актера МХАТа Яншина сама Лиля Брик. Конечно, представил ее Осип Брик, активное участие и помощь в этом деле оказал Валентин Катаев, но, повторяю, инициатива и дальнейшая помощь в развитии этого романа была Лили.
Маяковский находился тогда в очень сложном положении - в Париже у него оставалась любимая женщина Татьяна Яковлева, но ему не давали визы для поездки заграницу. Он хотел жениться на ней и обещал ей это. А тут визу закрыли. Причем только ему. Все остальные члены любовного треугольника, то есть Лиля и Ося, ездили туда довольно часто. За последний год - два раза по несколько месяцев. И пару-тройку франков заработали там. Как выяснилось впоследствии, это была у Осипа и Лили Брик такая работа. Даем слово мемуаристу, Семену Чертоку:
"Посетившим ее незадолго до смерти зарубежным исследователям Лиля Юрьевна откровенно рассказала, что она вместе с О.М.Бриком по заданию ЧК выведывала настроения литераторов в СССР и в странах Европы. А Маяковский, часто при этом присутствовавший, не ведал, что вокруг него творится. Она сказала, что О. Брик был агентом ЧК и она тоже была близка к этим кругам, обрабатывая по их заданию вместе с мужем английских и немецких писателей сказками о процветании искусства и литературы в СССР и вербуя мелкую литературную сошку шпионить за маститыми".
Вот какая у них была работа, и вот где они получали зарплату, и вот кто дал им раскошную квартиру. Об этом можно прочесть в книге "I love: the story of V. Mayakovsky and Lili Brik",by Ann and Samuel Charters, London,1979.
Лиля Брик покончила с собой в 1978 году. После таких откровений, думается, ей могли помочь в этом и "сослуживцы".
Можно предположить, что Маяковского пытались отвлечь от вредных мыслей жениться на эмигрантке. Может быть, несмотря на "Стихи о Советском паспорте" у него была мысль остаться за границей. Кто знает?
Во всяком случае, уезжая за границу Брики познакомили его с хорошенькой, но бесперспективной для театрального искусства артисткой. И дело пошло как по маслу. Когда Вероника Полонская познакомилась с Маяковским, то она первым делом перед новым замужеством позаботилась о жилплощади. А что! - Это естественно для женщины - и поэт стал думать и делать все, что для этого нужно. Полонская пишет -"Думать и делать" реально выразилось в том, что он записался на квартиру в писательском доме против Художественного театра.
Было решено, что мы туда переедем. Конечно, это было нелепо - ждать какой-то квартиры, чтобы решать в зависимости от этого, быть ли нам вместе. Но мне это было нужно, так как я боялась и отодвигала решительный разговор с Яншиным..."

Из текста воспоминаний выясняется, что она эти разговоры о квартире использовала для того, чтобы играть настроением поэта. Чего только не вытворяет эта девчушка с здоровенным мужиком, закаленным бойцом литературных диспутов, остроумным и язвительным! Просто диву даешся, читая эти мемуары:"Начинается обсуждение будущей квартиры. Решаем: две отдельные квартиры на одной площадке - одна Брикам, вторая - нам. Настроение у него замечательное." Через две строчки после описания эйфории это легкомысленное существо пишет, как она его жестоко обижает. Обижает его так, что его глаза наполняются слезами и он уходит в другую комнату рыдать. Еще через десять строчек художественно описано, как он ее дико ревнует. Наподобие юного гимназиста, - с воем, плачем и вздохами. Все это похоже на какой-то провинциальный театр и не верится, чтоб тридцатисемилетний поэт вытворял из - за какой-то пигалицы такое.
Конечно, она выдумывала все это в "слабую силу" своего актерского дарования. И уверовав, как всякая юная женщина, в свою неотразимость.
Простим ей художественные преувеличения. Но есть то, что не выдумано, то что написано в предсмертном письме Маяковского - просьба к правительству обеспечить его семью - маму, сестер, Лилю и Веронику Витольдовну Полонскую. Он называет ее по имени отчеству и фамилии, чтоб не перепутали с какой-нибудь другой такой же, - мало ли их, охочих до квартир и денег.
Сделав такое распоряжение, он устраивает ей сцену. В "неистовстве, в исступлении" он выхватывает револьвер, кричит, что сейчас застрелится. "И тебя, - кричит, - застрелю!" Короче, ждать квартиры - нелепость, сейчас же бросай мужа, я тебя всем обеспечу, будь моей навсегда! А она отвечает -"Нет, сначала квартира , а свадьба потом." Он опять - кричать и плакать. При его громадном росте и глотке это выглядело, конечно, классно - зрелище для богов. Тут он забегал по комнате, схватил револьвер, дал ей денег на такси и только после этого застрелился.
Вот так был описан артиской бурный роман бывшего гимназиста с артисткой. Как сейчас сказали бы: в духе бульварных мелодрам.
Все бы хорошо, но квартиру ей не дали."Любовная лодка разбилась о быт." - Только в ЧК путевочку предложили на отдых после такой сложной операции. Какой-то прокол у них был. Нечисто сделано.
Думаю, что такая незадача произошла, потому, что она очень уж засветилась - в завещание попала. Не по чину такая хорошая квартира получается за рядовую работу и, вообще, слишком много вопросов породила эта операция.



ОДА ЭКЛЕКТИКЕ


Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Н.Заболоцкий "Лодейников", 1932

 

Кондуктор чисел, дружбы злой насмешник,
О чём задумался? Иль вновь порочишь мир?
Гомер тебе пошляк, и Гете - глупый грешник,
Тобой осмеян Дант, - лишь Бунин твой кумир.

Твой стих порой смешит, порой тревожит чувство,
Порой печалит слух иль вовсе не смешит.
Он даже злит порой, и мало в нём искусства,
И в бездну мелких дум он сверзиться спешит.

Постой, вернись назад! Куда холодной думой
Летишь, забыв закон видений встречных толп?
Кого дорогой в грудь пронзил стрелой угрюмой?
Кто враг тебе? Кто друг? И где твой смертный столб?

Даниил Хармс. « Н. Олейникову».
Николай Макарович Олейников любил жизнь, женщин, вино и поэзию. А также любил хорошо покушать. В книжной редакции ленинградского Детгиза писатели и художники имели хороший аппетит и крепкие молодые зубы. Возможно в связи с этим они любили острить, шутить и зубоскалить. Эти их свойства не всем нравились. На первом съезде писателей, утвердившим принципы соцреализма и большевистской тенденциозности Н.Заболоцкий был сильно бит, как враг советского строя, среди прочего за большое стихотворение, почти поэму, "Лодейников". Особенно усердствовала одна дама, упорно называвшая эту поэму "Олейников". Дама подчеркивала, что это не оговорка, поскольку каждому ясно о ком речь. И, возможно, косилась при этом на Николая Олейникова. Возможно, эта дама, вращаясь в ленинградских литературных кругах, была обижена кем-то из "обериутов" или детгизовских писателей и, как сказал Зощенко, "затаила в душе некоторое хамство", схлестнувшись с кем-то из этих талантливых молодых нахалов и зубоскалов. А может быть, ей отказали в авансе в журнале "Чиж". Я не знаю подробностей.
Может, она просто за правду боролась и за всех женщин, обиженных этими ехидными поэтами.
Писатели и художники из Детгиза выходили покурить в коридоры, потрепаться с девушками, сидя на вечно пыльных батареях парового отопления. Окна коридоров выходили в двор-колодец, в котором были выложены золотой и цветной смальтой названия компании "Зингер", благодаря которой и началось существование этого дома... Машинистки и секретарши по-свойски стреляли у них папироски "Сальве" и "Беломор", а поэты, как всегда просили три рубля взаймы до следующего аванса или получки. Бесконечными коридорами плутали молодые художники с папками в руках, желая получить заказ на иллюстрации или на худой конец, на обложку. Перед столом к Владимиру Лебедеву, главному художнику детской редакции ГИЗа, они робели и теряя на пол рисунки, вытаскивали из папок свои эскизы. Он у молодых художников был вроде отца-командира: раздавал заказы, принимал работу, давал советы и указания, отрабатывал с ними приёмы, которые соответствовали стилю издательства и его личной манере. Дом Печати кишел народом: кто-то поднимался по парадной мраморной лестнице с кованными узорчатыми перилами, кто-то открывал неописуемой красоты железные двери лифтов и устремлялся вверх, кто-то толкался в книжном магазине... Когда нужно было объяснить кому-то, как попасть в детскую секцию ГИЗа, говорили: "Идите по коридору и если увидите, что кто-то стоит на голове, блеет козлом, бегает на четвереньках или слышен дикий хохот - смело заходите. Это - там". Кроме того, в доме Печати был буфет и зал заседаний. В этом зале устраивались разнообразные публичные действа: поэты читали свои авангардные стихи, ставили театральные постановки в духе абсурда. В общем, была творческая атмосфера.
Стиль издательства определялся школой рисования основанной на принципах кубизма и футуризма. В ранние времена издательства Лебедев был ориентирован на манеру ЛЕФ и плакаты окон РОСТа, ему нравились Пикассо и Брак, а позднее в какой-то степени декоративный стиль Детгиза перекликался с декоративностью итальянских художников. Иногда, найдя какой- нибудь выразительный прием, Лебедев делился им с кем-нибудь из своих подопечных - с Евгением Чарушиным или Валентином Курдовым. В их руках этот рисовальный прием становился узнаваемой манерой художника. Потом, эту манеру, в свою очередь, отец мог передать сыну или дочери. Евгений Чарушин передал эту манеру сыну Никите. И Никита кормился этой манерой до самой смерти. Возможно, и сейчас какие-то потомки Чарушина пользуются лебедевскими приёмами. А что? И сыт, и пьян, и нос в табаке, как говорится.
И ведь действительно: как аванс получит кто-нибудь из них, так здесь же, возле Дома Книги идут в "культурную пивную", там садятся за столик, берут пиво, и ну давай о бабах говорить."Женщин ругали не только в "культурной пивной", но и по всякому поводу при любом случае" - пишет Евгений Шварц, известный драматург. - "Олейников, прежде всего, утверждал, что они куры. Повторив это утверждение несколько раз страстно, убежденно, он добавил еще свирепее, что если ты пожил раз с женщиной - все. После этого она уже тебе не откажет. Это все равно, что лошадь. Поймал ее за челку - значит готово. Поезжай». Ему вторил Заболоцкий: «Бабе в искусстве делать нечего».
Вот такие собирались в одну кучку люди: Заболоцкий, Хармс, Шварц, Введенский, Борис Житков, художник Владимир Лебедев. И Ираклий Андронников был при них. Но на вторых ролях, на подхвате, как говорится. М.М.Зощенко тоже был здесь частым посетителем, поскольку жил по соседству. Некоторые из них почему-то сильно не любили окружающих. "Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых" - писал Даниил Хармс. Да и женщин любил он только, как говорится, местами и аппетитных: "Говорят, скоро всем бабам отрежут задницы и пустят их гулять по Володарской. Это не верно! Бабам задниц резать не будут". Действительно, бабам ягодицы не отрезали, зато языки мужикам укоротили, чтоб меньше болтали чего не надо.
"В нашем веселье, повторяю, приветствовалось безумие. Остроумие в его французском представлении презиралось. Считалось доказанным, что русский юмор - не юмор положений, не юмор каламбура. Он в отчаянном нарушении законов логики и рассудка." - записывал в своем дневнике Евгений Шварц.
Так все-таки, в чем же провинился Николай Олейников лично перед железной эпохой? Кажется, будь он только добропорядочным сотрудником интересных и увлекательных детских журналов "Еж" и "Чиж", он со своим вполне пролетарским происхождением и членством в партии так и просуществовал бы до блокадной зимы. А может, и выжить удалось бы в Ташкенте...
Горе его в том, что не верил в добродетели "нового советского человека, строителя коммунизма" и, приняв "совковую" маску, смеялся над нарушением законов логики и рассудка, смеялся над "новым" человеком. У Николая Олейникова совершенно явственная маска ПОЛИТРУКА, который делает вид, что, оторвавшись на минуточку от забот по поводу мировой революции, вынужден удовлетворять свои общечеловеческие потребности. И здесь-то мелкотравчатый начальник предстает перед нами со своими незамысловатыми инстинктами, которые он пытается прикрыть надерганной из газетных страниц фразеологией. Или же говорит о любви заштампованными образами дореволюционного городского романса. Короче - даешь изячную жизнь! Красиво жить не запретишь!
Возьми поскорей мою руку,
Склонись поскорее ко мне,
Доверься змея политруку -
Я твой изнутри и извне!

Нельзя не увидеть присущую политруку в интимные моменты галантерейность. Есть у них такое. И в жизни, и в романах, и в кино можно услышать у них этакий "высокий штиль" и романтику. Революционную романтику.
Вообще, замечено, что любая идея, попав на советскую почву, лозунгами выносится вперед, потом раздувается до невероятных масштабов, а затем, как гандон, лопается с громким звуком.
Олейников пользуется тем же методом. В зависимости от той маски, которая на нем сейчас надета, он выпячивает, выпучивает то или иное качество "героя" и раздувает его. В маске страстного любовника он не забывает о еде. "Покушать" - становится главным, и только насытившись, он "любит":
Без хлеба и масла
Любить я не мог.
Чтоб страсть не погасла,
Пеките пирог! (...)

От мяса и кваса
Исполнен огня,
Любить буду нежно,
Красиво, прилежно...
Кормите меня!

Но не только отдельное качество характера героя он "выпячивает" - иногда он выделяет одну часть женского тела, например ногу, и пишет оду икре. Тогда не только икра, а и вся нога раздувается до космических размеров:
...Икра твоя роскошна,
Но есть ее нельзя.
Ее лишь трогать можно,
Безнравственно скользя.(...)

За юбки до колена!
За то, чтобы в чулках
Икра, а не гангрена
Сияла бы в веках!

Возникает, если можно так выразиться, "эффект лупы", увеличивающий впечатление происходящего абсурда, - на стыке границы нормального и увеличенного "лупой" тела, происходит смещение предмета. Смещение точки зрения при этом как бы тождественны той паузе, которая возникает между двумя следующими строчками:
...Но как, скажи мне, описать смолу(пауза)
Твоих волос, на голове располагающихся.
Мы просто не ожидаем такого продолжения и пауза возникает естественно, как при встрече с любым парадоксом. Остановка и сдвиг зрения. Что-то необычное, вне законов и правил. Идиотизм какой-то...
Классики говорили, что вульгарный материализм грешит именно такой не целостностью и разорванностью восприятия.
Правда, точка зрения вульгарного материалиста подвергается нашим "героем" резкой критике. Но это в том случае, если объектом служит "неблагодарный пайщик":
Когда ему выдали сахар и мыло,
Он стал домогаться селедок с крупой.
...Типичная пошлость царила
В его голове небольшой.
Однако, сам "герой"- политрук проводит политзанятия и твердо стоит на позициях диалектического и исторического материализма:
Но наука доказала,
Что душа не существует,
Что печенка, кости, сало -
Вот, что душу образует.
К любви "политрук" относится тоже с научной точки зрения. Но, откровенно говоря, здесь он имел предшественников. И не только в классической литературе, но даже в античной. Вот, например, древнеримский поэт Овидий написал целый трактат "Наука о любви". И еще другой, тоже научный трактат, наверное, из области фармакологии: "Лекарство от любви". Живя до исторического материализма, он, уже можно сказать, был стихийным материалистом. Поэтому Николай Олейников может назвать себя "Новым Овидием" с полным правом на это почетное имя. Он так себя и называет:
"Пожалейте, Лидия,
Нового Овидия.
На мое предсердие
Капни милосердия."
Уж не знаю, чего там ему капала дочка великого детского писателя Корнея Чуковского:
"Чтоб твое сознание
Вдруг бы прояснилося,
Чтоб мое питание
Вновь восстановилося".
Но, выздоровев, поэт становится "служителем науки". Эта личина последователя, даже ученика натурфилософа Козьмы Пруткова, Олейникову сильно приглянулась:
Любовь пройдет. Обманет страсть.
Но лишена обмана
Волшебная структура таракана. (...)
Да, кстати, о тараканах.
У Николая Олейникова есть замечательное стихотворение об этих мучениках науки. Этому стихотворению предпослан эпиграф из Достоевского. Помните, у капитана Лебядкина в "Бесах" есть строки : "Таракан попал в стакан". Олейников развивает ставшую классической тему:

"Таракан попался в стакан."
Достоевский
Таракан сидит в стакане
Ножку рыжую сосет.
Он попался. Он в капкане.
И теперь он казни ждет.

Он печальными глазами
На диван бросает взгляд,
Где с ножами, с топорами
Вивисекторы сидят.

У стола лекпом хлопочет,
Инструменты протирая,
И под нос себе бормочет
Песню «Тройка удалая».

Трудно думать обезьяне,
Мыслей нет - она поёт.
Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосёт.

Таракан к стеклу прижался
И глядит едва дыша…
Он бы смерти не боялся,
Если б знал, что есть душа.

Но наука доказала,
Что души не существует,
Что печёнка, кости, сало -
Вот что душу образует.

Есть всего лишь сочлененья,
А потом соединенья.

Против выводов науки
Невозможно устоять.
Таракан, сжимая руки,
Приготовился страдать.

Вот палач к нему подходит.
И, ощупав ему грудь,
Он под рёбрами находит
То, что следует проткнуть.

И, проткнувши, на бок валит
Таракана, как свинью.
Громко ржёт и зубы скалит,
Уподобленный коню.

И тогда к нему толпою
Вивисекторы спешат.
Кто щипцами, кто рукою
Таракана потрошат.

Сто четыре инструмента
Рвут на части пациента.
От увечий и от ран
Помирает таракан.

Он внезапно холодеет,
Его веки не дрожат…
Тут опомнились злодеи
И попятились назад.

Всё в прошедшем - боль, невзгоды.
Нету больше ничего.
И подпочвенные воды
Вытекают из него.

Там, в щели большого шкапа,
Всеми кинутый, один.
Сын лепечет: «Папа, папа!»
Бедный сын!

Но отец его не слышит,
Потому, что он не дышит.

И стоит над ним лохматый
Вивисектор удалой,
Безобразный, волосатый,
Со щипцами и пилой.

Ты, подлец, носящий брюки,
Знай, что мёртвый таракан -
Это мученик науки,
А не просто таракан.

Сторож грубою рукою
Из окна его швырнёт.
И во двор, вниз головою
Наш голубчик упадёт.

На затоптанной дорожке
Возле самого крыльца
Будет он, задравши ножки,
Ждать печального конца.

Его косточки сухие
Будет дождик поливать.
Его глазки голубые
Будет курица клевать.

Я не могу без волнения в груди, читать это стихотворение. Это необъяснимый эффект, когда сентиментальность и мелодрама побеждают иронию, создавая трагикомический эффект. И не знаю я в русской поэзии явлений такого порядка. Если кто знает, пусть подскажет.
Все мы в той или иной степени мученики научного коммунизма и дети жертв Великого эксперимента. Кто рано это заметил, кто поздно... Олейников не только заметил, но и сказал об этом.
Маска Николая Олейникова иногда сползает, и тогда за ней виден не политрук со страстями орангутанга, не ученый созерцатель пшена и зубного порошка, а простой человек, которого бьет и бросает в грязь трагическая судьба россиянина. Его арестовали и расстреляли в 1938 году.
Скоро мы будем отмечать столетие со дня рождения этого поэта. Он родился 23 июля 1898 года. Когда его спрашивали о его стихах, то он говорил: "Это стихи, за которыми можно скрыться. Настоящие стихи раскрывают". Он считал, что его стихи просто "хорошо сделаны" человеком, "который умеет сделать то, что хочет сделать".



Любвеобильный Пастернак

Квартирный вопрос не оставляет поэта никогда, даже после смерти. Мертвый хватает живых. И наоборот, - я в Литературной газете читал про жуткие разборки из-за дачи Пастернака в Переделкине. И из-за его архива. Вдовы не поделили поэтическое и материальное (жилплощадь) наследство. Институт литературных вдов Пастернак пополнил довольно-таки значительно. Очень уж он женщин любил, и как порядочный человек, всё время хотел на них жениться.
Конечно, все дело, как всегда у вдов, в деньгах. Вдовам денег всегда не хватает и все их, беззащитных, обирают. Тем более, государственные органы правопорядка. Борис Пастернак в последние годы жил с Ольгой Ивинской и распорядился так, чтобы она получала гонорары за "Доктора Живаго" из-за границы. В "деревянных" рублях или валюте. Не думаю, что она ими могла широко пользоваться. "Ишь ты,- сказали гэбэшники,- дамочка наши деньги хочет зажилить. Мы, можно сказать, из сил выбивались, чтобы сделать ему рекламу заграницей и гонорары высокие, а она нарушает. Шалишь, сестрёнка!"
После смерти Пастернака её быстро во второй раз в лагерь отправили. Она говорила - за то, что не хотела зарубежные деньги за роман отдавать властям. И я ей в этом деле верю. Я не верю в красивые слова, и думаю, что у любой женщины вопросы материального обеспечения на первом месте. О какой романтике может идти речь, если человек в лагере побывал, хлебнул, что называется, горя сполна.
Пастернак всячески сопротивлялся романтизму и считал себя реалистом. И на Ольгу Ивинскую смотрел вполне прозаически. Я думаю, он бы немного поморщился от высокопарных слов своего "близкого друга" Андрея Вознесенского: "Пастернак любил её и не нам судить его Музу".
У Пастернака, как известно, было несколько муз.
В том то и дело, что музы у поэта разнятся от возраста. Вот муза молодого поэта. Он так её и обозначил по году рождения - «Муза девятьсот девятого»:
Слывшая младшею дочерью
Гроз из фамилии ливней,
Ты, опаленная дочерна
Громом, как крылья крапивниц!
Профессор Флейшман очень толково объяснял, что для Пастернака в то время женщина и революция сливались в единое понятие. Как для Августа Бебеля - Женщина и Социализм. Прошло время, и Пастернак изменился: "Под романтической манерой, которую я, отныне возбранял себе, крылось целое мировоззрение. Это было понимание жизни как жизни поэта"...
Естественно, что после таких запретов муза зрелого поэта стала другой:
Когда ж потом трепещущую самку
Раздел горячий ветер двух кистей,
И сердца два качнулись ямка в ямку,
И в перекрестный стук грудных костей

Вмешалось два осатанелых вала,
И, задыхаясь, собственная грудь
Ей голову едва не оторвала
В стремленьи шеи любящим свернуть,

И страсть устала гривою бросаться,
И обожанья бурное русло
Измученную всадницу матраца
Уже по стержню выпрямив несло,(...)

Мне очень нравится образ такой музы. Но как выяснилось не только мне, но и поэту Иосифу Бродскому близка эта «всадница матраса». Бродский даже использовал этот образ в своих стихах. Так что музы у Пастернака разные были.
Однако, возвращаясь к квартирному вопросу, могу сказать, что дают квартиры и заказы тем, у кого, как говориться, «есть имя». То есть, выражаясь современно, имидж поэта востребован общественным мнением и властями. Одно только в толк не возьму, почему Пастернак как-то сказал, что зрелищное понимание биографии было свойственно только его времени? - Времени Есенина и Маяковского. Может быть, я что-то не понимаю, но во все времена всем свойственно делать из себя портрет, а не моментальную фотографию. Конечно, титаны серебряного века не идут в сравнение с титанами «времён застоя» Евтушенко и Вознесенским, но уж этим-то двум зрелищное понимание биографии ох, как знакомо! Можно снова вспомнить и Анну Андреевну Ахматову, которая с восхищением сказала, когда арестовали Иосифа Бродского: "Ты посмотри, как лихо делает биографию этот рыжий!" Это, скорее, её характеризует, чем Бродского. Уж она-то понимала, что значит «образ великого поэта» и как себя надо вести, чтобы этому образу соответствовать. Конечно, прежде всего, писать прекрасные стихи. А во вторых, помнить, что в театре «короля играет» окружение.
А как же прикажете понимать слова самого Бориса Леонидовича в сакраментальный момент передачи в руки итальянского журналиста рукописи "Доктора Живаго": "Вы пригласили меня на собственную казнь". Стало быть, и перед ним стояло в этот момент зрелище своей Голгофы. А куда денешься? Поэт становится заложником собственной поэзии независимо от того, хочет он этой "романтики" или не хочет её.
Нет! Не нужно объяснять романтическими резонами житейские вещи. Другое дело, когда эротические мотивы объясняются отвлечёнными историко-революционными веяниями. Это - да! Это, конечно, правильно! Это профессор Флейшман доказал при изучении Пастернака.
В советское время Муза поступает к поэту, как на службу и получает за это деньги. Но это только в том случае, если она оформлена на работу Союзом Писателей, как секретарь поэта. Вот у некоторых поэтов на это место была, наверное, определена жена, чтобы ей стаж шел и пенсия. И поэт, наверное, в порыве страсти её тоже музой называл. Но, как говориться, хоть горшком назови, а денежками обеспечь. Уж будь так добр!
Немаловажно, чтобы Муза была бы жизнерадостной, сексуально привлекательной и деловитой.
Ивинская, надо правду сказать, всеми этими качествами обладала. И лагерь дал ей жизненную закалку и философию: "Не верь, не бойся, не проси". Она была "женщиной с роковым прошлым", один из её предыдущих мужей покончил с собой. Анна Ахматова и Лидия Чуковская с ней не общались и считали страшно лживой. Нечто неопределенное она делала в "Новом мире" - то ли стишата какие-то… Что-то «вроде Володи» она редакторам в кулуарах журнала вкручивала после войны. Там-то и встретила она Пастернака. Как раз в это время он стал писать "Доктора Живаго". Был такой у него заказ. Встретились и, конечно, полюбили друг друга. Сошлись. И что-то она, с точки зрения правовых органов, за ним не досмотрела. Тогда-то и довелось ей сделать "первую ходку" - посидеть и в тюрьме и в лагере. Когда вышла на волю, то стала поверенной Пастернака в денежных делах и его посредницей в делах с КГБ и ЦК. Борис Пастернак писал друзьям, что "власти выбрали Ольгу моей заместительницей". По совместительству она считала себя его Музой. Теперь это так называется. Короче, она с ним, что называется, жила на полную катушку. И потом, когда Пастернак умер, стала вести финансовую и квартирную войну за дачу и деньги Пастернака с его родственниками и властями.
Пастернак очень любил уют и спокойствие. И женщин. Ой, как он женщин любил! Он даже охромел от этого: погнался на лошади за девками и упал. Но потом видно успокоился, комфорт полюбил и душевное спокойствие. И до того полюбил всё это, что в послевоенные годы у поэта уход Музы из дома превращался в трагедию из-за отсутствия уюта. Например, тогда, когда Музу от него забирают и волокут в КПЗ, он может написать такое стихотворение:
С порога смотрит человек,
Не узнавая дома.
Её отъезд был как побег.Везде следы разгрома.(...)

В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.

Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,

Волна несла её, несла
И пригнала вплотную.

И вот теперь её отъезд,
Насильственный, быть может.
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.(...)

Он бродит и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.

И наколовшись об шитьё
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю её
И плачет в втихомолку.

Пастернак определял искусство, как «запись бытия смещенного чувством».
И, прежде всего, чувством одиночества. Если отбросить все художественные образы, то ужасающей реальностью для поэта становится то, что он опять остается один. И один на один с бытом тоже. Я так думаю, потому что он это стихотворение написал, когда Ивинскую забрали в лагерь в 1948 году. А опубликовано оно было в 1954, когда её выпустили. И думаю, что она действительно его любила и была верной его памяти. Ну, служба службой, а «у любви, как у пташки крылья»… Врать не буду - не знаю.
Всё это мои домыслы и, ещё раз говорю, возможно, я не прав.



РАССТАВЛЯЯ АКЦЕНТЫ...

А кстати, вы когда-нибудь пробовали прочесть стихи Ахматовой с акцентом торговки одесского Привоза? Желательно вслух и с выражением. Интересный эффект получается, между прочим, - очень смешно, но как-то при этом стыдно становится: всё-таки классик. Женщина, наконец.
Но в жизни такое бывает, хотя и не часто услышишь. А теперь представьте себе, что вам пересказывают историю стран и народов мира, не только с такими интонациями, но и став на точку зрения тёти Сони с Привоза или питерского ханыги.
"Потом у них был такой Генрих Мореплаватель. Этому, наверное, нравилось любоваться морем. Или он, может быть, любил посылать морские экспедиции. Впрочем, он, кажется, правил в Англии или Португалии. Где-то, одним словом, в тех краях. Для общего хода истории это абсолютно неважно, где находился этот Генрих. А что касается Германии, то там, кроме того, были ещё какие-то маловыдающиеся Генрихи."
Представьте, что вам пересказывают так мировую историю в очереди у ларька со свежим пивом. И как в таком состоянии вы воспримите ход мирового прогресса? Неужели обидитесь за историческую науку?
Попробуйте встать на такую точку зрения.
Около ларька.
У большинства получится, я знаю. Особенно, если пиво свежее. Нет, нет, нет! Нельзя писать историю простым человеческим языком. И подтрунивать над историческим процессом. На писателя Михаила Зощенко власти сильно обиделись за это. И лишили его возможности печататься. Хотя сначала всё было хорошо. На минутку вообразите себе, что поступил социальный заказ из Политбюро на создание идеологически выдержанных в духе передовых пролетарских масс и передового крестьянства произведений. Но чтоб написано было понятным рабочему классу языком. Без мата, конечно, но близко к разговорному. Такой пролетарский писатель очень назрел и просто необходим в целях пропаганды и агитации. Средствами литературы и искусства.
И вот ленинградский прозаик Михаил Зощенко отвечает на это. Такого рода "писатель" начинает фигурировать в его рассказах. И от лица этого искусственно созданного "пролетарского писателя" как бы выполняется социальный заказ. На наших глазах происходит создание нового типа литературной личности. Такой вырисовывается, понимаете ли "автор" в кавычках.
Автор, он и есть автор. Он востребован новым читателем. Он - выходец из этой среды и "свой брат" и "кореш". Он разделяет со своим читателем его "совковую" философию и отношение к жизни. Это вам не высоколобый и очкастый "властитель дум" старого режима. Писатель старого типа не был нужен никому, ни партийным верхам, ни беспартийным низам.
Зощенко сам в конце 20-х годов неожиданно признаётся: "Дело в том, что я пролетарский писатель. Вернее, я пародирую своими вещами того воображаемого пролетарского писателя, который существовал бы в теперешних условиях жизни и в теперешней среде".
И вот теперь этот "автор" пересказывает мировую историю. Продолжим тему "Генрихов":
"А то они ещё однажды одного довольно хорошего короля убили. (...) И это был один из удивительнейших церковных номеров - подсыпать яд в причастие и дать человеку, который, может быть, заскочил в церковь с самыми благими и божественными намерениями.
В общем, они его отравили таким поразительным способом. А это был, между прочим, германский император Генрих VII. Там у них было, если помните, несколько Генрихов. Собственно, семь. Генрих Птицелов. Он, вероятно, любил птиц ловить. Скорей всего, надо предполагать, что это была какая-нибудь порядочная балда, что он за птицами гонялся, вместо того, чтоб править."

Теперь вы можете себе представить, что на сцене появляется этакий "инженер человеческих душ" и, с позволения сказать, шепелявит чего-то там на исторические темы. Вроде выше приведенного отрывка из "Голубой книги". На понятном пролетариям простом русском языке. И расставляет акценты и ударения в своём истолковании истории там, где требуется Политбюро и передовому классу. И вроде бы придраться не к чему.
Но мы-то помним, что этого "писателя" сконструировал Зощенко. Вместо себя. И сам себя пародирует! Это как раз то, что называется "интерпретация интерпретированного": сначала создаётся стиль мнимого, социально заказанного писателя, а потом на этот образ делается шарж. Возможно, шарж дружеский, но от этого не легче. Гротескное истолкование. Бытовая интерпретация доводится до абсурда. Словечками смешными сыпет, хотя заявляет, что родился в интеллигентной семье. А, кстати, где это он словечек таких поднабрался?
Ларчик просто открывается: Зощенко служил на первых порах "обработчиком" писем в ленинградской "Красной газете". Он вспоминал: "...Я просматриваю эти письма. Они беспомощны, комичны. Но, вместе с тем, они серьёзны. Ещё бы! Речь идёт о немаловажном житейском деле - о банях. Набросав план, я принимаюсь писать.
Уже первые строчки смешат меня. Я смеюсь всё громче и громче. Наконец, хохочу так, что карандаш и бумага падают из моих рук."

Играя роль пролетарского писателя, Зощенко как бы входит в эту житейскую трагикомедию, вживается в эту пьесу и говорит её языком. Зощенко театрализует свою скучную работу по прочитыванию и изложению безграмотных писем читателей газеты. И каков результат этой нудной работы? Он становится великим писателем земли русской. А сам говорил:
"В высокую литературу я не собираюсь лезть. В высокой литературе и так достаточно писателей".
В "Голубой книге" наш знаменитый автор скетчей и весёлой чепуховины становится переводчиком с "исторического" на простой и доступный язык. Конечно же, у Зощенко нет цели писать "Голубую книгу" как исторический текст. Он просто интерпретирует факты, говорит о них другими словами для того, чтобы история служила иллюстрацией и развлечением"...для многих граждан, желающих видеть в наших строчках именно то, что они желают видеть, а не что-нибудь серьёзное, поучительное или досаждающее их жизни. И мы, вероятно, по своему малодушию, бесконечно рады и довольны этому обстоятельству. Нынче мы замыслили написать не менее весёлую и забавную книжонку о самых разнообразных поступках и чувствах людей."
Но он этим не ограничивается. Больше того, он нашу точку зрения на исторический факт изменяет на более интересную.
Например, в опере тоже происходят разные события из древней или новой истории - "Аида" Верди или "Декабристы" Шапорина. И мы ведь не удивляемся тому, что Пестель, всходя на виселицу, поёт, а возмущённый русский народ пляшет при этом. Как говорится, "нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поёт". Певцам и танцорам деньги тоже нужны. Театральная условность, и ничего не попишешь.
Так и у Зощенко - в условной среде условные люди... Но уж очень похожи на настоящих. Даже больше, чем те сами на себя в жизни.
Я думаю, что всё это у него так прекрасно происходит потому, что он акцентирует наше внимание на языке, на словах, на речах граждан. Конечно, его интересует, если кто кому в морду дал или, наоборот, поцеловался. Но при этом все интеллигентские переживания и психология, с позволения сказать, героев его мало волнуют.
Я это своё мнение почерпнул у маститых литературоведов - вот что пишет о Зощенко уважаемая Мариэтта Омаровна Чудакова:
"... Он стремился изобразить и осмыслить саму речь, речевую жизнь как нечто важнейшее для понимания всех сфер жизнедеятельности общества. Ему в такой степени удалось отразить эту речь, что творчество приобрело значение документа."
Документа! Уже даже не литературного, а исторического факта! Тут, видать, маститая литературовед имеет в виду мировое значение нашего писателя. Я к ней, конечно, всячески присоединяюсь в этом вопросе. Тем более, что все цитаты по поводу Зощенко я взял из её книги "Поэтика Зощенко". Я её приветствую, но продолжаю тянуть свою линию.
Главное средство при истолковании каких-то фактов или идей это выделение, акцентирование какой-то части по отношению к целому. Ударение ставится на то, на что, по мнению истолкователя, нужно обратить пристальное внимание. Кто карандашом подчёркивает, кто жёлтым фломастером выделяет, а кто отчёркивает на полях, всякие там слова ставит "Нота бене" или галочку.
А если рассказывают о чём-то, то о важном говорят много слов, а о неважном, на их взгляд, мало. При описании какого-нибудь факта некоторые обстоятельства описываются подробно, в нескольких абзацах, а про другие - упоминают вскользь, одной строчкой. Некоторые нечестные интерпретаторы даже замалчивают важное, а неважное раздувают до невероятности. Но это уже просто враньё получается, а не интерпретация.
Можно выделять "остранением", то есть важный момент преподносить как чудо, или уникальность. Да много видов акцентирования есть! Например, важна интонация, с которой что-то говорится. Собственно, с этого наше эссе и началось. Помните задание: прочесть стишок Ахматовой с необычным акцентом. Установка у слушателя на классическую ноту, а тут ему уличные интонации выдают.
А вообще, зачем это нужно? Зачем пересказывать историю языком Вовки Чучелова? Только чтоб народ посмешить?
Нет. Не затем писатель старается. А для того это он делает, как мне кажется, чтобы в бесстрастные исторические факты вдохнуть жизнь. Тем самым он показывает своё отношение к тому, ради чего живут люди.
Любовь и злато правят миром. Случаются удивительные события и неудачи. Историки их регистрируют. И не только записывают холодной рукой, но вольно или невольно оценивают как-то. Потом приходит писатель и эти факты преподносит по-своему. Как правило, с точки зрения добра и зла, справедливости или человечности. Смотрит с новой точки зрения. С новой интонацией.
И это не только в литературе, но и в других искусствах. В музыке, например. Написал триста лет назад какой-нибудь композитор ноты. То есть он, конечно, сначала музыку на каком-то инструменте сыграл. А поскольку это хорошо прозвучало, то он решил свою импровизацию для памяти нотами записать. Расставил бемоли, диезы, арпеджио всякие, какие-то точечки и крючочки. Написал указания - престо, модерато, тутти, чего-то там ещё по-итальянски. Ему-то казалось всё это понятно, проще пареной репы. Но вот прошло триста лет, и какой-то музыкант, покупая на рынке рыбу, обнаружил, что она завёрнута в ноты. Расправил бумажку на рояле, и сыграть попытался. Но призадумался - как играть? То ли в старинном звучании, но тогда ещё и роялей не было, то ли освежить это всё, применив кейборд или электронную гитару... Дело в том, что мы другие люди. Не те, которые в пудреных париках и красных камзолах играли. При свечах. И слушатель современный может воспринять это как какую-то тягомотину, и не только с концерта убежит, но и деньги за билет назад потребует. "Чего это вы мне какую-то археологию вместо музыки представляете?" - возмутится.
Что там про давние времена говорить - нам и современники не понятны иногда, Особенно если живут в другой стране. К примеру, чего далеко ходить, один американский критик про нашего героя, про Зощенко, писал: "Он гениально выдумал коммунальные жилища, где проживает разом множество семей". Вот так выдумка! Американец восторгается фантазией и гением русского писателя, а тот вовсе и ни при чём - это наша жизнь такая "гениальная", что нарочно не придумаешь.
"Из постановления ЦК ясно, что наиболее грубой ошибкой журнала "Звезда" является предоставление своих страниц для литературного "творчества" Зощенко и Ахматовой. Я думаю, что мне нет нужды цитировать здесь "произведение" Зощенко "Приключения обезьяны". Видимо вы все его читали и знаете лучше, чем я. Смысл этого "произведения" Зощенко заключается в том, что он изображает советских людей бездельниками и уродами, людьми глупыми и примитивными."
Мы это постановление в школе прорабатывали на уроках литературы. Причем наша училка считала, что это две нехорошие женщины - Зощенко и Ахматова. Она так и говорила: "Эта Зощенка вложила в уста обезьяне гадкую антисоветскую агитацию насчет того, что в зоопарке жить лучше, чем на воле, и что в клетке легче дышится".
Бедному Зощенко так досталось, что из-за этого постановления пришлось квартиру поменять на меньшую и продать половину дачи в Сестрорецке. Его лишили возможности печататься и он, и его семья остались без денег. Он начал хлопотать о пенсии - и там проблемы.
Власти цитировали Зощенко, но с очень зловещими интонациями. Чтобы другим неповадно было.
Да, тогда была такая интерпретация литературы.
А вот Пушкин - гений. Его, с какой интонацией не прочти, а он был и остается Пушкиным. Говорили, что даже Достоевский сказал: Пушкин - это наше всё. У нас на Большом В.О. в парикмахерской повесили изречение над маникюршей: "Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей!" Это из поэмы «Евгений Онегин». А в прачечной, что во дворе на Карповке, красивыми буквами изречение Сервантеса: «Ничто не ценится так дорого и стоит так дешево, как вежливость». Но некоторые все, даже самое святое, выворачивают наизнанку. Мне один рабочий рассказывал, что лозунг: "Работать завтра лучше, чем сегодня" - можно и нужно интерпретировать так: "Зачем работать сегодня? - лучше завтра".
Истолкование мировой истории по Зощенко продолжается и сейчас. Один искусствовед доказывает, что знаменитая улыбка Джоконды с портрета Леонардо да Винчи возникла из-за того, что это показано самое обычное западание верхней губы, в том случае, когда у молодой женщины нет верхних зубов. Видно, высказывает научную гипотезу современный ученый, её муж, купец и грубый мужлан попросту съездил ей по зубам, приревновав к художнику. И выбил ей передние резцы. Искусствовед Борковский, который так объясняет улыбку Джоконды, оказался зубным врачом-профессионалом.



Красная поэзия белого гусара

Как-то я делал доклад в "Клубе библиофилов". Народу было мало, почти никого, и поэтому атмосфера была почти домашняя, бытовая. Я расслабился и рассказал о том, как "на заре" своей работы взял в Москве в издательстве работу. Нужно было сделать иллюстрации к тексту о пионерах. Автором был некий высокопоставленный секретарь горкома партии. Я подрядился на это исключительно ради денег и должен был сделать работу довольно быстро. Работу я сдал в необходимый срок и в нужном объёме: - сделал много иллюстраций. В результате - мне хорошо заплатили, и я смог сделать первый взнос за трёхкомнатную кооперативную квартиру. "И именно в этом вижу профессионализм, - сделал я вывод. - Мне наплевать, какой текст я перевожу в иллюстрации, но свою работу я должен сделать качественно и в срок".
И вот тут-то произошёл этот эпизод: две очень симпатичные и серьёзные дамы возмутились моей нравственной позицией. И, как я сейчас вижу, возмутились совершенно правильно. "Вы же художник, - говорили они, - а иллюстрации - это искусство. И в искусстве нужно быть принципиальным".
Правильно они мне на это указали. Вообще не нужно было об этом говорить в докладе - мало ли на какие компромиссы приходится, вернее, приходилось идти каждому. Позиция художника и "бытовая философия" лежат совершенно в разных плоскостях нашей жизни. Кому какое дело, на какие "шиши" кушал поэт, каким образом получил мастерскую художник!
Русский художник должен быть бедным, с голодным блеском в глазах, бездомным, и желательно, чтоб умер пораньше, до сорока.
А вот Герой Социалистического труда Николай Тихонов совсем под такой образ не подходит: жил в знаменитом "Доме на набережной" в Москве, был в зрелом возрасте довольно упитанным, был литературным начальником до войны в Ленинграде, после войны - в Москве. Однако членом КПСС не был и свои настоящие стихи, честные и яростные, написал "до того", до официального признания, орденов и почёта.
Членство в партии КПСС, хочешь - не хочешь, а подразумевало ангажированность творчества партийными интересами прежде всего. Какое главное качество произведения соцреализма? - Правильно. Партийность!
То есть, ты не мог писать то, что не совпадало с генеральной линией соцреализма. А если ты беспартийный, то как бы свободен от этого.
Юрий Тынянов не очень-то разбрасывался добрым словом по поводу современных ему поэтов. Тем не менее, ставя Тихонова очень высоко, он говорил о его своеобразии в своей знаменитой статье "Промежуток": "Тихонов довёл до предела в балладе то направление стихового слова, которое можно назвать гумилевским, обнаружил жанр, к которому оно стремилось."
Знаменательно, что и в дальнейшем те поэты и барды, которые работали в жанре баллады, не избежали опоры на "скоростные" её качества, которые открыл Тихонов:
Хлеб, два куска
Сахарного леденца,
А вечером сверх пайка
Шесть золотников свинца.
Стихи Тихонова тяготели к прозе, - недаром он был одним из "Серапионовых братьев" - так назывался литературный кружок писателей-прозаиков в Петрограде-Ленинграде в начале 20-х годов. "Серапионы" нередко навлекали на себя обвинения в формализме. Отвечая на критику, они нарочно подчёркивали свою аполитичность, заявляя, что "тенденция" безразлична искусству. Некоторые из писателей ещё не успели износить фронтовую одежду и на свои еженедельные субботние встречи приходили в ней. Николая Тихонова все помнят по его долгополой кавалерийской шинели - он служил в гусарском полку и очень любил лошадей.
Тихонов очень хорошо и понятно про лошадей писал. И не в стихах, а в благородной прозе. Называется книжка "Военные кони". Эти кони соображали гораздо лучше людей, а люди такие бестолковые...Там один конь по имени "Черт" не хотел в армию идти, а его заставляли. Конечно, он лягался и кусался и не слушался. Другой конь - служака, но у немцев воспитывался, а по-русски службы не понимал. И только старался общаться с немецкими же лошадьми. Они понимали и сочувствовали. Третий очень любил музыку, и ради музыки был готов на всё. Конь так и назывался - Бетховен. А в четвертом рассказе добрые и верные животные, несмотря на то, что по вине людей стали пьяными, не обиделись на этих обезумевших от спирта революционных солдат, а наоборот, спасали их, как могли от смерти. По рассказам Тихонова выходило, что животные гораздо лучше и благородней жестоких и глупых людей - солдат, несущих везде разорение и смерть и даже не задумывающихся на своей нравственной позицией. Лошади гораздо порядочней. Конь у Тихонова всегда прав из-за своей естественности, но человек... Человек весь в своих проблемах и когда не понимает мотивы действий, раздражается и становится нетерпимым. Кони ведут себя гораздо достойней.
Вот из биографии Николая Тихонова известен такой случай. Короче, когда уже поступили на службу, они взяли себе домработницу. Простую русскую девушку из деревни. В городе соблазнов много, особенно для молодой девушки, она клюв разинула, моряков много и вот случилась ей лохануться, реально подзалететь. Пришла, бросилась в ноги хозяевам, плачет: так мол и так, поматросил и бросил негодяй, я беременная, не выгоняйте согласно контракта. Тихоновы посочувствовали бедной жертве: "Во, блин!" - говорят. Ладно, говорят, оставайся и ребёночка рожай. Не на улицу же выгонять. Короче, дело уладилось. Больше того, настолько они её пожалели, как класс, что ребеночка-то и усыновили. Тут-то она их и кинула по закону. "А теперя, - гонит, -платите мне зарплату, ваще, в два раза больше. Потому как я к вам нанималась по контракту, как в бездетную семью. А мне ещё за вашим ребёнком горшки выносить."
- Вот-вот! Очень эта бывшая девица по делу выступает. Не то, что я перед дамами на конференции в клубе библиофилов. Согласитесь, что это выступление по своей нравственной позиции с классовой точки зрения было куда серьёзнее моего. Того, что я перед дамами на конференции в клубе библиофилов лепетал. Тем не менее, я рассматривал голос дам, как глас народа, и их обвинение не давало мне спокойно спать.
К слову сказать, тогда же я услышал рассказ про одного интеллигента. Эта история имеет глубокий смысл. По каким-то независящим от него обстоятельствам, вынужденно один интеллигент поселился в будке железнодорожного сторожа. Сторож был неграмотный, но тянулся к образованию. Движимый лучшими побуждениями, интеллигент с большим трудом обучил его началам грамоты. Зачем он это сделал, я не знаю: толи от нечего делать в этой будке, толи из сострадания. Сторож был страшно тупой, и интеллигенту пришлось с ним долго возиться. Сторожу очень хотелось вырасти по служебной линии: он хотел стать проводником. Для этого нужно было прочесть и выучить сложные правила, сдать экзамены и т.д. и т.п. Наш интеллигент в этом ему тоже помог. И вот, наконец, сторож стал проводником, и приезжая на юг закупал мандарины и прочие фрукты и с выгодой продавал их на севере. От этих спекуляций он разбогател. А интеллигента, между тем арестовали в этой будке. И посадили за измену родине. Когда он отбыл срок, и его реабилитировали - то из своего дела он узнал, что посадили его по доносу проводника. Научившись грамоте, сторож, таким образом, отблагодарил интеллигента: «Сигнализирую, что интеллигент такой-то имеет связи с заграницей».
Ведь только тут я, в Америке, на конференции этой, и понял, что буду страдать теперь всю жизнь за свою неразборчивость в средствах для постройки отдельной квартиры в 1975 году и безнравственность позиции. Квартирный вопрос оказался важнее всякой нравственности. По правде говоря, я до сих пор не знаю однозначного ответа на такого рода вопросы. И вообще, боюсь высоких слов и красивых экзальтированных жестов. Иногда, как мы видели на примере бытовых проблем Николая Тихонова, такие жесты, до добра не доводят, так же, как экзальтация духа.
Так и с творчеством Николая Тихонова. Мемуаристы отмечали, что Тихонов, будучи Секретарём Правления Союза Писателей, когда к нему обращались по квартирным и бытовым вопросам умел делать такое каменное и непроницаемое лицо, что у всех пропадало желание просить. На дружеских шаржах он имел то же самое каменное лицо, из которого торчала курительная трубка. И вообще, настоящие стихи Тихонова закончились к середине 30-х годов, а дальше он просто был администратором в Союзе Писателей. И друзья отступились от него, ибо зачерствел. Но его яростные стихи существовали сами по себе.Его стихи и рассказы, возможно, переживут тех людей, для которых имеет большое значение непогрешимость образа поэта: голодного, всегда гонимого, всем недовольного и жалующегося не только на свою горькую собственную судьбу, но и на судьбу народа. Но, может быть, в будущей истории русской поэзии, в обзоре русских баллад упомянут и его имя. Без всяких скомпрометировавших себя титулов и наград. Просто скажут: "Хороший был поэт, любил животных".


НАВЕРХ
В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги