Baraban.Com BARABAN.COM Top 25 Link Exchange


В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги


Co Своей Кочки...

С моей точки зрения на творчество поэтов и писателей и прямо и косвенно влияют бытовые условия. Прямо - это когда толчок процессу творчества, дают семейные неурядицы или, наоборот, горячая любовь. Короче, - внутренние переживания и эмоции. Косвенно - это когда, например, неудовлетворительные для жены поэта жилищные условия становятся стимулом для писания стихов и песен. Или поэт таким манером старается избавиться от гнева власть имущих. Или, наконец, денег хочет заработать побольше. В общем, понятно, что в этом случае процесс творчества писателя двинулся из-за чисто внешних причин. Однако в том или ином государстве на первый план выходили вперед те или иные стимулы. Для советского писателя и поэта в условиях перманентного жилищного кризиса и принципа классовой справедливости при распределении жилья квартирный вопрос всегда был жизненно важным. Даже важнее денег. Как стесненные квартирные условия влияли на творческий путь советского поэта? Как формировалась легенда о писателе его женой и близкими людьми? И если писатель становился знаменитым, что его близкие родственники "с этого имели"? Чтобы ответить на эти вопросы необходимо творчество поверить бытом, так же, как, по словам поэта, - "поверить алгеброй гармонию".
Это неблагодарная работа, так как, во-первых, нужно чистоту высоких духовных помыслов объяснять низменными побуждениями хороших в принципе людей. В конечном счете, художник всегда оказывается прав, и история всё расставляет по своим местам, но, всё же, всё же, всё же … Во-вторых, нужно прямо сказать, что мне всегда была противна роль такого искусствоведа, который, как детектив, вынужден копаться в "грязном белье" знаменитых людей. Я с детства брезглив. Но тема просто вынуждает к этому. Тогда я нашёл выход из этого положения: я придумал маску. Языковую маску литературоведа из кафе "Сайгон".



СОДЕРЖАНИЕ:
 ШКОЛЬНИКИ НА ДАЧЕ, Коллекция дураков, Непоследовательный Пушкин, Одесский эпос, РАЗДРАЖАЮЩИЙ СМЕХ, СЕРДИТЫЙ СТАРИК, Интеллигентный Кузьма, Charms, Стихотворец Достоевский, О ХИТРОСТЯХ ИНТЕРПРЕТАЦИИ, Где жизнь, а где фантазия?, БЕДОЛАГА ЧЕХОВ, ЮМОР ЛЕРМОНТОВА



ШКОЛЬНИКИ НА ДАЧЕ

В советское время, каждый, окончивший десятилетку, а затем и институт, претендовал на звание интеллигента. А кто не окончил институт - иди, гуляй: в интеллигенты тебя не примут. А вот в прежние времена совсем по-другому было - интеллигентом мог считаться малообразованный, но болеющий за народ. Интеллигент это тот, кто сравнивает книжную жизнь с действительной, ужасается их различию и хочет сделать по-книжному. Такая жизнь ему представляется более правильной. Среди интеллигентов было много недоучившихся семинаристов и гимназистов. Каждое лето они отдыхали на дачах вокруг Петербурга и вели между собой интеллигентные разговоры о судьбах России, о литературе и искусстве. На небольшом дачном пространстве от Лисьего Носа до Сестрорецка всегда пересекались судьбы писателей.
Все знают: в Комарово находится дом творчества писателей. Еще до революции в этих местах жили на дачах многочисленные петербургские писатели и художники. Некоторые из них воспели дачный быт. Всем известно про "Чукоккалу" критика и поэта Корнея Чуковского. Критик он был городской, а поэт - дачный. Знаменитый сатириконский поэт Саша Черный охотно писал о дачной жизни. Он ее хорошо знал и по своему любил. Он был интеллигентом и писал о дачной интеллигенции.
На дачной скрипучей веранде
Весь вечер царит оживленье.
К глазастой художнице Ванде
Случайно сползлись в воскресенье
Провизор, курсистка, певица,
Писатель, дантист и девица.
Его литературный метод был методом "от противного". От противного сегодня к ещё более противному завтра. И наоборот. Даже псевдоним он себе выбрал по этому методу: Андрей - белый, а Саша - чёрный. Саша Чёрный потому, что Андрей Белый. И всё, понимаете, ему не нравится, всё отличается от того, что должно быть, всё он занимается пересмотром бытующих точек зрения...
Такой подход характерен для вечно юного и недовольного сознания школьника, который смотрит вокруг и замечает, что жизнь в книгах и реальная жизнь отличаются:
В книгах - гений Соловьёвых
Гейне, Гёте и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.

На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг - кривые спины
Мутноглазых Акулин.

Его строчки и образы неоднократно востребовались другими поэтами. Прежде всего, Маяковским. Или разве не похожи образы Саши Чёрного и образы Николая Олейникова: "Пускай не продают души в рассрочку, Пускай душа их без штанов парит", - у Саши Чёрного, и "Проходит в штанах обыватель. Летит соловей без штанов", - у Олейникова. - Очень похоже.
Моральный кодекс в стихах Саши Чёрного - это простые и ясные правила гимназического общежития без ханжества и слащавой вежливости. Вот сценка чистой юношеской дружбы:
У двух проституток сидят гимназисты:
Дудиленко, Барсов и Блок. (...)
Играют без шулерства. Хочется люто
Порой игроку сплутовать.
Да жутко! Вмиг с хохотом бедного плута
Засунут силком под кровать. (...)

Стук в двери.
"Ну, други, простите, к нам гости!"
Дудиленко, Барсов и Блок
Встают, торопясь, и без желчи и злости
Уходят готовить урок.

Или другая сценка:
"Ревёт сынок. Побит за двойку с плюсом".
Или ещё:
"Внизу в прихожей бывший гимназист
Стоит перед швейцаром без фуражки".
Есть восторженные вечные школьники, есть как бы всегда удивлённые, есть школьники юмористы и зубоскалы. А Саша Чёрный - всё наоборот, всегда недоволен и всё видит, как сквозь мелкий осенний дождик. Он и у Аверченки поэтому всего проработал около года, - уж больно у них в "Сатириконе" смех был жизнерадостный и жеребячий.
Мне то как раз это нравится, но некоторые были против. Критик Корней Чуковский о них, о сатириконцах, писал так:
"И - как апогей обывательщины - эпидемия утробного смеха: вдруг в литературу проник целый отряд смехачей-балаганщиков, появилось множество хихикающих, зубоскалящих книжек, и на фоне массовых виселиц, самоубийств, расстрелов, их жирный, утробный, обывательский смех зазвучал особенно зловеще, очень внятно свидетельствуя о духовном оскудении громадного слоя "культурных людей". Он так писал, потому, что так требовалось. Требовалось быть прогрессивным и переживать за народ.

К. Чуковский написал о Саше Чёрном несколько критических статей. Вообще, я очень повеселился, читая статью изворотливого и молодого Корнея Чуковского о Саше Чёрном. Сначала он измышляет хитрый критический ход - "Это, - говорит он, - Саша Чёрный придумал себе маску, он за ней, как Козьма Прутков скрывается, чтоб интеллигенцию ругательски ругать"... (Как будто русскую интеллигенцию кто-то когда-то боялся!) "И за эту "маску", - продолжает критик, - его полюбили читатели". И несколько страниц подряд развивает эту тему. Потом оказывается, что маска срослась с подлинным лицом. В общем, что к чему - не разобрать. А дело в том, что ранее, Корней Чуковский обидел Сашу Черного. Как оказалось, Корней Чуковский, считая, что "Бытиё определяет сознание" написал в таком марксистском духе критику на Сашу Чёрного, что мол, "его сатиры, воплощая в себе громкий протест против тогдашней действительности, сами являются в известном смысле её порождением". Ну, конечно, Саша Чёрный разозлился, прекратил всякие отношения с Корнеем, и высмеял его в злой сатире "Корней Белинский".

P.S. Иногда Корней Белинский
Сечёт господ, цена которым грош!
Тогда гремит в нём гений исполинский
И тогой с плеч спадает макинтош!
Хлеб критика горек.
Вот тогда Корней Чуковский и стал оправдываться перед историей русской литературы. Да и к марксизму он охладел к тому времени. Он и преред Маяковским оправдывался в своих мемуарах. Ведь Маяковский посвятил свой издевательский "Гимн критику" именно Корнею. Критик на какой-то вечеринке стал поэту говорить что-то типа: "Я тебя уважаю. Ты великий поэт, но..." - злой шутник Маяковский указал Корнею на какого-то старичка в белом пикейном жилете: Я, говорит, ухаживаю за его дочкой, и она уже знает, что я великий поэт, а вот папаша сомневается. Лучше расскажите обо мне ему.
После таких огорчений и ещё оставаться критиком? Плюнул, наверное, Корней на всё и сам стал писать стихи: "Федорино горе", "Тараканище" и свой знаменитый шедевр - "Муха-цокотуха".
Вообще-то я Корнея Чуковского не осуждаю. Безусловно, он человек порядочный и Сашу Черного любил. И Маяковского тоже. И Зощенко. Просто профессия была такая поганая - критик. И может быть, он не выжил бы, если бы его в свое время не изругали Троцкий и Луначарский. Для Сталина это была лучшая рекомендация.
Большую часть своей жизни он прожил на даче. Он руководствовался здравым смыслом, потому и умер своей смертью. Он многим людям помог. Художника Владимира Конашевича поддерживал, когда тому работы не давали в издательствах. За Лебедева заступался. И он остался в веках, написав "Муху-цокотуху".
Интересный случай произошел с его соседом по даче великим, русским художником Ильей Ефимовичем Репиным. Советские власти очень переживали, что великий художник-реалист живет не в России, а заграницей. Вызвали Корнея, куда нужно и дали ему задание - уговорить Илью Ефимовича Репина вернуться на родину. Обещали золотые горы. Корней Чуковский поехал в Финляндию, которая была тогда в сорока километрах от Ленинграда, уговаривать Репина вернуться. К сожалению, не уговорил. Через полвека опубликовали дневники Репина, а там написано: "Приезжал Корней с письмом от советского правительства. Возвращаться не советовал". Вот тебе и на! Молодец Корней - истинный пример дачной дружбы.
Так что Саша Черный себя революционером и марксистом не считал. Хотя тоже к интеллигенции относился без пиетета. У него интеллигент показан с такой иронией, с какой смотрит гимназист на повзрослевшего себя. Интеллигент - это всегда бывший гимназист. Даже если он не закончил курс. Если человека выгоняют из гимназии, то конечно, он обижается и грустит.Тем более если еврей.
И в самом деле - поэт всегда оставался гимназистом-пессимистом и хроническим сатириком. Он называл себя "тайным соглядатаем жизни" и прошёл естественным путём из сатириков в детские писатели. Этот путь также проделал и Аркадий Аверченко, и Зощенко, и сам критик Корней Чуковский. Мы все выросли под обаянием: "Муха по полю пошла, муха денежку нашла". Вероятно, есть какая-то закономерность в том, что критически относящиеся к обществу и к человечеству люди, повзрослев, начинают трогательно любить детей и собак. Или мух.
Вот взять ядовитого на слово Владимира Маяковского - он тоже писал о детях и для детей. Он ездил на дачу к Корнею Чуковскому и заполнял своими шутливыми стихами "Чукоккалу". Он писал о хорошем отношении к лошадям и растерянно спрашивал в другом стихотворении: "Если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно?" А сам, тем временем, будучи тоже недоучившимся гимназистом, декламировал стихи своего собрата - Саши Чёрного. Маяковский в какой-то степени заимствовал стиль его образов. По воспоминаниям Лили Брик он разговаривал строчками Саши Чёрного, типа - "Эти вазы, милый Филя, ионического стиля", "Но язвительный Сысой дрыгнул пяткою босой", "Сей факт с сияющим лицом вношу, как ценный вклад в науку". Это всё Саша Чёрный.
Я, простой человек. Я и сам, грешным делом, реагирую на происходящие события строчками Саши Чёрного: "Сбежались. Я тоже сбежался. Кричали. Я тоже кричал". Или про дирижёра: "Талантливо гребёт обеими руками".
Все его нагромождения гротескных образов, обилие перечислений, всяческих как-бы гадких вещей, захлёбывающаяся словоохотливость в ругани, выдают в нём очень молодого человека. Как распсиховавшийся мальчик, он говорит всё прямо и без обиняков, так как ему диктует его эмоция. Он не признаёт никакого интеллигентского подтекста - прямо и однозначно демонстрирует своё отношение к лицемерию и уклончивости. Он не задаётся вопросом: "А что мне за это будет?" или "Как на это посмотрит начальник?" - просто режет правду-матку в глаза без всякой выгоды для себя. Его Муза так же прямодушна и молода:
Здравствуй Муза! Хочешь финик?
Или рюмку марсалы?
Я сегодня именинник...
Что глядишь во все углы? (...)

Перед меркнущим камином
Лирой вмиг спугнём тоску!
Хочешь хлеба с маргарином?
Хочешь рюмку коньяку?

И улыбка молодая
Загорелась мне в ответ:
"Голова твоя седая,
А глазам шестнадцать лет!"

Такое впечатление, что он так и остался вечным, не окончившим курс гимназистом 2-й Житомирской гимназии, исключённым за оппозиционные настроения. И продолжал свое образование на берегу Финского залива. В городе и на даче. В журналах и издательствах.
Совершенно спонтанно, без всякой связи у меня возникла ещё одна ассоциативная параллель.
Известный поэт советского времени Александр Кушнер считается среди всех советских поэтов наиболее интеллигентным. Как член Союза Писателей он посещал дом творчества в Комарово и возможно писал там свои интеллигентные стихи. Может быть ему нравятся стихи Саши Черного, я не знаю. Но и тот и другой смотрят на мир широко раскрытыми глазами, как любознательные школьники. Школьник как-бы все время сравнивает реальный мир с книжным и удивляется, что между ними есть разница.
Раз и навсегда взятая нота удивления разыгрывается у поэтов с разными интонациями, но в течение всей их жизни. Кушнер когда-то в своей первой книге стихов обращался к картинке в школьном учебнике, где были изображены "злые ассирийцы", переправляющиеся на бычьих пузырях по воде и спрашивал их:
- Вы всё ещё плывёте?
- Мы всё ещё плывём, - отвечают они.
И он, Кушнер, всё ещё плывёт, двигаясь за счёт своего вечно школьного запала. И все еще удивляется окружающей действительности и тому, что злые ассирийцы плывут параллельно.
И Саша Гликберг всё ещё плывёт по морям русской литературы под именем "Чёрный".

Коллекция дураков

Смех без причины - признак дурачины.
Народная мудрость.

Однажды издатель Чехова юмористический писатель Николай Лейкин жаловался своему старшему собрату по перу Н.А.Некрасову, что юмористические рассказы плохо покупаются публикой и, вообще, овес нынче дорог, то, да сё...
"А вы, батенька, злобы, злобы побольше... Теперь время такое... Злобы побольше!" - Напутствовал Н.А.Некрасов Н.А.Лейкина в 1863 году.
Лейкин был незлоблив и прижимист. Он не послушался совета Некрасова и для своего времени оказался прав: он открыл раннего Чехова. А вы представляете, что было бы, если бы на месте простодушного Лейкина оказался какой-нибудь злобный тип вроде Салтыкова-Щедрина. Стуча палкой и брызгая ядовитой слюной, этот тип выгнал бы из литературы всех последующих фельетонистов и юмористов: Власа Дорошевича, Аркадия Аверченко, Аркадия Бухова, Тэффи, Сашу Чёрного, Потёмкина, Дон-Аминадо. Вообще весь "Сатирикон" разогнал бы к чертям собачьим. Как "Старый", так и "Новый Сатирикон".
А ведь они ни на кого не злобились. Просто любили смеяться. Этих новых фельетонистов даже обида на революцию не сделала более злыми, - на всё они смотрели сквозь пальцы и с юмором.
Они просто любили смеяться и смешить других. Я думаю, это потому происходило, что их социально-политические ценности интересовали меньше, чем зубоскальство над дураками. И, кроме того, они не были большими патриотами своей родины или, там, сильно закомплексованными. Конечно, кому "повезло", тот досрочно умер на Родине, а большинство после революции сбежали за границу, и ещё описали этот побег в юмористических тонах. Хотя тогда совсем не до юмора было. Суровое было время. Но они осмеивали всё и вся. И потом, даже в эмиграции общечеловеческие ценности им представлялись подходящим объектом для иронии и сарказма.
Как писал Анри Мальро - у них был приоритет общечеловеческого над национальным.
Самым главным и авторитетным среди этой плеяды насмешников над человечеством был Аркадий Аверченко. Страсть к созданию юмористических журналов была у него с юности. Он ещё в какой-то украинской глухомани жил, а уже навострился смешные журналы делать. И к приезду в Петербург он расцвёл природным украинским юмором. То есть, как цветок. И создал знаменитый журнал "Сатирикон". Надежда Александровна Лохвицкая, более известная по своему псевдониму "Тэффи" так про Аверченко сказала:"Он русский чистокровный юморист без надрыва и смеха сквозь слёзы. Место его в русской литературе своё собственное, я бы сказала - единственного русского юмориста".
Тэффи знала, что говорила. Она в русском юморе ох, как понимала! Вообще Тэффи одна из немногих писательниц, которых я уважаю. Кроме неё я только Валерию Новодворскую могу читать. И то после обеда, потому что злобы много и хорошо выделяется желчь.
Я Тэффи люблю читать с пятнадцати лет, и если во мне есть чувство юмора, то в этом Гоголь, она и Михаил Зощенко виноваты. И, видно, ей до чёртиков надоело это повторяющееся из всех углов: "смех сквозь слёзы", "смех сквозь слёзы"...
Ну, сколько можно!
У Аверченко просто был такой талант: смешить людей. И он исключительно мастерски мог воздействовать на тот нерв в головном мозгу человека, который отвечает за смех. Люди от его рассказов улыбались, смеялись и хохотали, и в этом было его главное достоинство. Не только писателя, но и своеобразного врача-терапевта: ведь смехом и хорошим настроением можно лечить людей. Об этом все знают. А, самое главное, для человека, как мы знаем, здоровье. Как говорится в анекдоте: "Умер, - шмумер, лишь бы был здоров!" Он был мастер беззаботного смеха!
Его смех исходил, по выражению Гоголя, из "светлой природы человека". Аверченко обладал таким особым свойством - видел жизнь человека и мир смешными. Даже в драматических сценах бегства из красной России, даже в эмиграции, вообще всю жизнь до самой смерти, ему это чувство не изменяло. Это помогало ему с юных лет общаться с людьми и пользоваться их расположением: "Работал я в конторе преотвратительно и до сих пор недоумеваю: за что держали меня там шесть лет, ленивого, смотревшего на работу с отвращением и по каждому поводу вступавшего не только с бухгалтером, но и с директором в длинные ожесточённые споры и полемику.
Вероятно, потому, что был я превесёлым, радостно глядящим на широкий Божий мир человеком, с готовностью откладывающим работу для смеха, шуток и ряда замысловатых анекдотов, что освежало окружающих, погрязших в работе, скучных счетах и дрязгах".
Так писал Аркадий Аверченко в "Автобиографии".
Но если бы он был только талантливым шутником и юмористом, то это было бы полдела. Он сумел организовать такую творческую среду в своём журнале "Сатирикон", что лучшие произведения всех сотрудников создавались в этой атмосфере поддержки, сравнения и соревнования.
А сплотить творческие личности в нечто единое - ой, как трудно! Нужна была исключительная порядочность и деликатность редактора Аверченко для того, чтобы к журналу прониклись доверием не только сотрудники, но и подписчики-читатели журнала. Все сословия и классы любили этот журнал, потому, что "чувство юмора" не имеет социальных различий. И журнал процветал до тех пор, пока "красные" не пришли. Конечно, цензура была и раньше.
Любая власть хоть и нехотя, но разрешала только тот юмор, который в одном из рассказов Аверченко назван: "Юмор для дураков". Приблизительно, это, когда один бьёт другого палкой по башке и всем от этого смешно. Но в анекдотах, где рассказывается о дураках, это звучит лучше и, во всяком случае, не так грубо намекается на недомыслие. Я имею в виду то значение слова «намекнуть», о котором упоминал другой юморист того времени, Шолом Алейхем, когда рассказывал, как «намекнули поленом по голове» дворовой собаке, что в кухню ей входить нельзя. Особенно, когда там готовится кошерное мясо.
Конечно, сочинители в анекдотах иронически относятся к народу, ехидничают и смеются. Это нехорошо, с точки зрения высшей справедливости.
Ехидство и иронию студентов и интеллигентов нужно искоренять. Об отдельных представителях народа нужно писать с уважением. Особенно о начальстве. Подчиненный должен быть трепетен! И никаких анекдотов!
Так и с сатирическими журналами. Но если царские власти ограничивались штрафами и временными закрытиями журнала, то большевики закрыли "Сатирикон" навсегда.
Пришлось юмористам и сатирикам из России уезжать.
Аркадия Аверченко кроме журналов "Сатирикон" и "Новый Сатирикон" прославила на века также его страсть к коллекционированию - он коллекционировал дураков. И как каждый собиратель, он с любовью относился к предметам коллекционирования. Он дураков сортировал, квалифицировал, подробно, даже высокохудожественно описывал и раскладывал по полочкам своих рассказов. Можно сказать, что он их любил. Эта коллекция служила источником его типов и образов. Целый сборник был издан, и так и назывался: "О хороших, в сущности, людях". Он всё время о дураках писал. Ещё в первом сборнике "Весёлые устрицы" есть рассказ о том, как один русский студент погиб от того, что любил ботанику. Этот студент был интеллигент до мозга костей, и когда "осмелился нахально заявить, что земля круглая и что она ходит вокруг солнца, то толпа мужиков навалилась на студента и стала бить...
Били долго, а потом утопили в реке".

Рассказ называется "Русская история" и посвящается Министерству Народного просвещения. Тут показана массовая глупость народа. Но основные дураки - это уникальные экземпляры. Индивидуумы, так сказать...
В его рассказах перед нами проходит целая галерея глупости, проплывает битком набитый русскоязычным населением "корабль дураков"... Вот круглый дурак из рассказа "В ресторане":"Чёрные мокрые усы, волосы, сползшие чуть не на брови, и стеклянный взгляд непоколебимо доказывали, что обладатель перечисленных сокровищ был дурак. Был дурак в прямом и ясном смысле этого слова". С дураком поспорили, что отрежут и пришьют обратно все его пуговицы за пять минут. И этот дурак выиграл пари - три бутылки пива, так как споривший успел только отрезать все пуговицы на брюках и пиджаке, а пришить не успел. Так они и ушли: выигравший - смеясь, а дурак - плача.
Создаётся впечатление, что он мог описать смешно любое происшествие, любого глупого человека.
Сам он говорил: "Мне очень часто очень весело".
И мы ему верим потому, что его коллекция дураков не только не разворована, но и пополняется время от времени новыми типами русского дурака и дуры. А любовь русского народа к анекдотам о дураках! Эти анекдоты будут жить и рождаться вечно, потому, что дурак неистребим. Мне недавно рассказали такой анекдот: «Двое чукчей тащат оленя в стойбище. - Ох, тяжело тащить оленя против шерсти, однако, - говорит один. -Зато к стойбищу всё ближе и ближе, - отвечает другой. - Устал я, однако. Давай тащить не против шерсти, а наоборот. - Потащили. - О, видишь, как легче стало. - Легче то легче, но от стойбища, однако, всё дальше и дальше».
Анекдот - устный жанр. В письме его трудно передать, только в разговоре. Аверченко, записывая на бумаге анкдотическую ситуацию каким-то образом умел сделать это так, что рассказ становился хорошей литературой. Больше того, эти рассказы прошли через столетие и не потеряли актуальности и интереса читателей. Талант - есть талант. Ну, конечно, ему помогает в обретении вечного успеха то, что дураки неистребимы.
И не нужно от этого унывать и плакать сквозь слёзы - они были, есть и будут.
И если относиться к дуракам весело, то они просто украсят нашу жизнь. Аркадий Аверченко научил нас искусству такого украшения жизни. Он сумел своим талантом юмориста прорвать предыдущую эстетику социально ущербного и злого сарказма, о котором Некрасов толковал "беззубому юмористу" Лейкину. Ведь даже Лейкину эта устарелая злоба не нужна. А Аверченко и Тэффи сознательно от злобы избавлялись. А вот сейчас, я даже вижу отголоски доброго таланта Аверченко у такого драматурга, как Евгений Шварц - его короли и другие герои просто имеют тот же характер, что и король из рассказа Аверченко «Слепцы». А его знаменитым окончанием рассказа «Неизлечимые», ставшим поистине народной пословицей, и я хочу, тоже вспомнив упругие бёдра Лидии, закончить свою статью: «Не помня себя, он судорожно прижал её к груди, и всё заверте…»

Это сказал сатириконец Дон-Аминадо:«От глупости, к сожалению, не избавишься. Даже если наполнить пустую голову эрудицией».
"Нет человека, который был бы так глуп, чтобы время от времени не прикидываться дурачком."

Можете взять на вооружение ещё одно его же:
«Человек вышел из обезьяны, но отчаиваться по этому поводу не следует: он уже возвращается назад".


Непоследовательный Пушкин

Когда человек сегодня говорит одно, завтра другое, а послезавтра ещё что-нибудь придумает, то мы к такой беспринципности относимся крайне отрицательно. Особенно, если такой человек выступает как властитель дум и пример для подражания. Можно сказать, что как образец для подражания он очень сомнителен - пусть даже писатель, поэт, художник или музыкант. Только актёру это разрешается. И то потому, что всю жизнь он говорит не своими словами и делится не своими мыслями. И, возможно, поэтому они - кумиры публики, и все хотят быть на них похожими. Но остальным художникам надлежит соответствовать тому, что они проповедуют в своих произведениях. Таким образом, общепринятая мораль как бы призывает нас не менять своих убеждений и принципов.
Конечно, для детей мы делаем исключения - своих детей мы всё-таки время от времени призываем изменить их неправильные взгляды на те, которые нам кажутся правильными, потому что они общеприняты.
-"Хотя наше время уже миновало и всё изменилось, но есть же и неизменные общечеловеческие ценности", - говорим мы им. И это тоже правильно.
Вот все мы в школе изучали стихотворения А.С. Пушкина на темы любви к друзьям-декабристам, ненависти к царствующим особам и веры, что из искры возгорится революционное пламя. В общем, "оковы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа" и т.д. и т.п. Мы все знаем эти стихотворения из хрестоматий и нередко декламировали их на уроках в классе. За что получали пятёрки и четвёрки. О чём помним до сих пор.
Но некоторые стихотворения из собрания сочинений ни мы, ни наши учителя как бы не замечали и, тем более, не декламировали, встав у классной доски. И в этих стихотворениях великого классика русской литературы говорилось нечто противоположное революционному пафосу. Тут он уже любил царя и "хвалу свободную" слагал Николаю I или, как его называли в наших учебниках, "Николаю Палкину". Позвольте напомнить:
Друзьям

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами,
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

И так далее, и тому подобное.
- Как вам понравится: "Россию вдруг он оживил Войной..."
- Пушкин "в сердечном умиленье" восхваляет его: "Во мне почтил он вдохновенье, освободил он мысль мою..." Александр Сергеевич ведь не мальчик уже - ему двадцать девятый год идёт, его не обманешь просто так. Значит хочет сам обмануться, сам ищет оправдания войнам и тиранам? Или как? Не этими же стихами он "памятник себе воздвиг нерукотворный", к которому "не зарастёт народная тропа..." С другой стороны, а почему бы и нет, если у него, Пушкина, есть еще такая сценка из художественной жизни:
Блажен в златом кругу вельмож...
Пиит, внимаемый царями.
Владея смехом и слезами,
Приправя горькой правдой ложь,
Он вкус притупленный щекотит
И к славе спесь бояр охотит,
Он украшает их пиры
И внемлет умные хвалы.
Меж тем за тяжкими дверями,
Теснясь у черного крыльца,
Народ, гоняемый слугами,
Поодаль слушает певца.
Вот такое у него представление о месте поэта в общественной жизни. Стихотворец, согласно этой поэтической позиции, активно вторгается в жизнь и, "к славе спесь бояр охотит". Причём, народ теснится его послушать. Хоть и поодаль. Слуги их гоняют и не дают приобщиться к культуре...
Да! Хорошенькое дело, с ума можно сойти от такой точки зрения. Знаем мы, как цари и бояре поэтов привечают.
К счастью, Александр Сергеевич, мнение своё менял часто и поскольку не только писал книжки, но и читал, то как-то раз сообщил читателям, что сделал перевод одного текста:
(Из Пиндемонти)

...И мало горя мне, свободно ли печать
морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видете ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права,
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать, для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи,
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья,
Вот счастье, вот права...

По всей видимости, Пушкин был с таким мнением согласен. Иначе бы не переводил с незнакомого ему итальянского языка, не мучался. Конечно, хорошо жить подобным образом - "Никому отчёта не давать, себе лишь самому служить и угождать". Правда, несколько эгоистически получается.Но уж очень за границу хочется поехать, а не пускают. Больше того, за этакий образ жизни ни денег, ни чинов не получишь от власть имущих. А народ бы дал, ручаюсь, но у самих трудно с деньгами. Так что, действительно, остаётся "по прихоти своей скитаться здесь и там, дивясь божественной природы красотам". Конечно, там, у них в Италии тепло и фрукты на деревьях, и этот не известный никому Пиндемонти может трепетать в восторгах умиленья. А у нас в Питере скитаться холодно, сыро, фрукты не растут и только лишь "создания искусств и вдохновенья" в достаточном количестве. Так что с такой точкой зрения не особенно проживёшь. Хотя уважать поэта за это можно. Особенно, если он имеет крепостных и они снабжают его всем необходимым. Более высокие сословия тоже не остаются в стороне - покупают его книжки и журнал "Современник", на обеды приглашают, на балы. Так что худо-бедно жить можно (при наличии крепостных и сочувствующего народа). Больше того, Пушкин и другим поэтам советует делать то же самое, то есть не обращая ни на кого внимания, дивиться красоте и трепетать в восторгах умиленья:
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум.
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
К чему в этом произведении призывает великий национальный поэт? Он говорит своему собрату -"Ты сам свой высший суд." Он призывает не обращать внимания на то, как воспринимает народ его произведения. И ещё в другом известном стихотворении "Поэт и толпа" он призывает к тому же самому. И с такой страстью он к этому призывает, так переживает по поводу народной любви, что начинаешь думать - а с чего бы эти предостережения, чего суетиться великому поэту. Плюнуть и растереть, да и дело с концом!
Мне лично кажется, что дело в том, что поэзия, как никакое другое искусство (за исключением разве что музыки) требует творческой работы не только от автора, но и от того, кто поэзию воспринимает. Трудности по созданию образов, навеянных стихотворениями, целиком перекладываются на голову читателя. И творцу для существования его поэзии очень необходима подготовленная к восприятию, размягчённая культурой и образованием душа читателя. И если читатели не могут следовать поэту, то Пушкин на них напускается почём зря. И снимает с себя ответственность, если эти читатели не смогли представить его достаточно наглядные образы.
Фантазия обычного человека зачастую не справляется с такой работой, потому что человек ленив думать и воображать. Кроме того, не каждый писатель Пушкин, и "слово" не очень-то может пробудить фантазию. То ли дело в живописи, где образы зримы, а ещё лучше в театре, где вообще думать не нужно - воспринимай то, что актёр покажет! Театр наименее всего предполагает активность зрителя и практически не допускает многозначности истолкований. Это искусство даётся зрителю без труда и творческих напряжений, а про телевидение и вообще говорить не приходится.
В нынешнее время театр, кино и, особенно, телевидение вторгаются в наш быт. Они вносят в быт своеобразную эстетику поведения. Но и раньше, и всегда поэзия для своего воздействия на умы и поступки людей привлекала театральные приёмы и жесты. Пушкинское время было насквозь театрализовано - и будучи ещё довольно юным, наш поэт считал, что сможет вести бытиё исторического лица. То есть быть "небом избранным певцом", не молчать "потупя очи долу", а давать советы и "украшать пиры", побуждая бояр к славным действиям. Были у него такие романтические мечты. Однако этот тип поведения у Пушкина был сильно ограничен милостью царя и кознями тех же бояр, в связи с чем активное воздействие поэта на окружающий мир было довольно проблематичным. Поэтому Пушкин меняет амплуа индивидуального поведения для того, чтобы быть в самом деле, действующим лицом истории. Для этого он и должен был не зависеть ни от кого, только от самого себя. Он должен был устроить собственный театр, а не играть в ему навязанном извне даже в самой лучшей роли. Привычка "театрально" смотреть на жизнь, стремление играть свою и только свою роль освобождала человека как нашей, так и пушкинской эпохи от конформизма, от власти коллективного мнения и поведения. Только тот, кто в этом смысле был "индивидуалистом и эгоистом" с точки зрения коллектива, только тот и имел возможности стать поэтом. А фамилия могла быть любая: тогда Пушкин, а сейчас - Бродский. И если стать на такую точку зрения, то как-то сама собой решается проблема "Поэт и народ".
Пушкин вообще-то мало с кем считался в русской литературе того времени и даже аморальные поступки совершал на ниве поэзии.Однажды он сочинил пресловутую поэму "Гаврилиада". Он в то время жил в Кишинёве и соблазнял множество дам и девушек. Как говорят маститые литературоведы - просто проходу им не давал и насмехался над их престарелыми мужьями. Особенно ему еврейки нравились. Ну, нам с вами это понятно, мы-то знаем, какие женщины самые красивые, умные и любвеобильные. А он только по приезде в Одессу и Кишинёв это понял. Ну и, конечно, сочинил поэму на древнееврейскую тему. О непорочном зачатии и тому подобное. Это было очень высокохудожественное полотно из Нового Завета, и Пушкин изобразил евангельское событие так, как оно ему, художнику слова, представилось. Свобода творчества - великое дело, и сила этих образов такова, что нам не нужно много усилий для фантазии и воображения, чтоб это всё себе реально представить. Ну просто как живое!
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Я не тебя - Марию описал...
Ах, милая, ты, право, обманулась
Увлекаясь своим игривым воображением, наш поэт, конечно же, и представить себе не мог, какой шум поднимется, когда лет через пять-шесть эти стихи дойдут до царя! И они дошли. Обратите внимание, что "Гаврилиада" дошла до правительства в 1828 году. А теперь ответьте на мой простенький вопрос - в каком году Пушкин написал стихотворение "Друзьям", где признаётся в любви к царю? Правильно, в том же самом 1828. Ну и какие далеко идущие выводы мы можем сделать из этого факта? - Грустные выводы приходят в голову, грустные ассоциации... Возникает типично русская проблема "Поэт и царь". Вспоминаются Ахматова и Мандельштам со своими покаянными стихами в честь Сталина, вспоминаются Булгаков и Шостакович...

Пушкин и сам удивлялся своему поведению и переживал своё непостоянство, но, видимо, ничего не мог с собой поделать:

Кляну коварные старанья
Преступной юности моей
И встреч условных ожиданья
В садах, в безмолвии ночей.
Кляну речей любовный шопот,
Стихов таинственный напев,
И ласки легковерных дев,
И слезы их, и поздний ропот.
Странный здесь какой-то Пушкин, -скажет какой-нибудь махровый одессит. - Он ведь веселый, анекдоты про него всю дорогу травят.
А тут, наш дорогой одесский Пушкин получается, как нашкодивший кот. Или выведен каким-то кающимся, шо ему не характерно.
Ладно, не будем "брать в голову" эти досадные обстоятельства поэтической жизни, а лучше перечитаем "Гаврилиаду" и насладимся свободой духа и мысли, а также красотой поэтической формы.

Одесский эпос

"У каждого глупца хватает глупости для уныния, и только мудрец раздирает смехом завесу бытия".
- Исаак Бабель. "Рабби".
Я впервые прочел Бабеля, когда мне было девятнадцать лет. Я читал книгу всю ночь и день с ужасом и восторгом. Я был потрясен тем, что люди в его книгах говорили так, как говорила моя мама и все родственники. Сквозь страницы книги, как по волшебству проступал сам человек. Сами собой начинали слышаться интонации его голоса, ритм и сбивы его дыхания, мне чудилась даже мимика на лице рассказчика.
Я вижу хорошие порядки на этом Сахалине, - сказал Цудечкис Песе-Миндл, - вот лежит ребенок и разрывается на части, что это жалко смотреть, и вы толстая женщина, сидите, как камень в лесу, и не можете дать ему соску.
Это было как чудо. И еще одно: я не представлял себе раньше, как можно из обычного события с помощью языка сделать такой праздник. Но... Праздник когда-нибудь кончается. Книгу пришлось отдать, но я пошел на базар, где инвалиды втридорога торговали книгами, ворованными из библиотек и купил ее. Купил ворованное. На ней штамп и номер библиотеки какого-то неизвестного мне завода. Я совершил преступление, каюсь, но это было выше моих сил. - Беня, - сказал папаша Крик, старый биндюжник, слывший между биндюжниками грубияном, - Беня, ты знаешь, что мне сдается? Мне сдается, что у нас горит сажа...
- Папаша, - ответил Король пьяному отцу, пожалуйста, выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнует этих глупостей...

И дальше, уже в другом рассказе: - Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях - и ничего больше.
Это же эпос! Иллиада и Одиссея, Манас и Калевала. Эпос народа, живущего в радиусе ста пятидесяти километров от Одессы на запад, север и восток. На юг - море.
Этот национальный эпос можно декламировать и передавать изустно потомкам, сидя у камелька и потягивая красненькое и бренча на гитаре, как какой-нибудь акын.
- Руки вверх! - сказали они и стали махать пистолетами.
- Работай спокойнее, Соломон, - заметил Беня одному из тех, кто кричал громче других, - не имей эту привычку быть нервным на работе, - и, оборотившись к приказчику, белому, как смерть, и желтому как глина, спросил его:
- "Полтора жида" в заводе?
- Их нет в заводе, - ответил приказчик, фамилия которого была Мугинштейн, а по имени он звался Иосиф и был холостым сыном тети Песи, куриной торговки с Серединской площади."

Почему-то так получается, что время войн и революций не способствует лирическим излияниям, а тяготеет к эпическому повествованию. Бабель не был в этом смысле исключением. Он тоже считал, что совершаются мировой важности события, происходят всякие небывалые вещи, и что в это время может потрясать только лишь один фактический материал. Однако, эти факты и события нужно не только пропустить через личное восприятие, но и еще их усилить. Чувства и желания необходимо довести до их предела, до полного голоса и силы. По разному достигается это в искусстве - необходимо большое мастерство во владении языком. Рассказы Бабеля читаются как стихи и артисты недаром их любят читать с эстрады.
Но с другой стороны, простодушный читатель может удивиться тому, как сильно писатель заражен вирусом уничижения перед пролетариатом. В те годы бушевала эпидемия "чистки" и все должны были покаяться и сравнить себя с теми, которых называли "новые люди нашей страны", - со стахановцами, ворошиловскими стрелками, вузовками и прочими. "Представитель ли я тех людей, новых людей нашей страны, с жадностью смотрящих на сцену, ждущих и требующих нового, страстного, сильного слова?" - спрашивал Бабель скорее их, чем себя.
На Первом Всесоюзном съезде советских писателей Исаак Бабель произнес прочувствованную речь о пошлости и о том, что литераторы обязаны содействовать победе нового стиля, нового вкуса. Он давал свое понимание нового стиля, пытаясь уйти от социальных критериев в эмоцию и чувство. "Стиль большевистской эпохи - в мужестве, в сдержанности, он полон огня, страсти, силы, веселья". При этом Бабель был очень, очень осторожен: он говорил о своеобразии нового читателя и о специфическом, особом "уважении" к этому читателю: "Представишь себе аудиторию читателей человек в пятьсот секретарей райкомов, которые знают в десять раз больше нас писателей, и пчеловодство, и сельское хозяйство, и как строить металлургические гиганты, - тогда и чувствуешь, что тут разговорами, болтовней, гимназической чепухой не отделаешься".
Просто диву даешься теперь, - до чего же хорошо представлял писатель своих основных читателей. Тех "читателей" от которых зависела судьба произведений и самого литератора. Думаю, что Бабель совершенно не заблуждался по поводу большевистского читателя и в какой-то степени опасался его. Особенно военных из Первой Конной. Он прекрасно знал цену "передовому классу" и всей советской пропагандисткой машине. Еще в дневниках своих летом 1920 года, когда служил редактором газеты "Красный кавалерист" в Конармии, он писал: "все это ужасно, я рассказываю небылицы о большевизме, расцвет, экспрессы, московская мануфактура, университеты, бесплатное питание...". В этой передовой воинской части был такой антисемитизм, что Бабель скрывался под чужой, под русской фамилией, под русским именем и отчеством. Иногда оставлял свою фамилию, но менял имя на русское "Иван" - Иван Бабель. По документам, выданным в Одесском Губкоме, его звали Кирилл Васильевич Лютов. Но на сердце псевдоним не напялишь и записи в дневниках говорят о его сострадании евреям, о размышлениях по-поводу еврейских судеб, о разрушенных и обесчещенных синагогах. Среди казаков - он чужой. Их настораживают его очки и интеллигентный вид. Они презирают его за неумение ездить на коне. В свою очередь, ему жалко евреев, над которыми нещадно издеваются казаки. Но проходит время, он научился ездить верхом, голодный, он ест вместе с конармейцами добытую ими у населения пищу, лежит под обстрелом в грязи, наступает и отступает. И вот тогда он начинает ненавидеть не солдат, а войну вообще."Побоище. Ездил с военкомом по линии, умоляем не рубить пленных, (...) Я не смотрел на лица, прикалывали, пристреливали, трупы покрыты телами, одного раздевают, другого пристреливают, стоны, крики, хрипы. (...) Ад. Как мы несем свободу, ужасно".Он начинает понимать немного больше про войну, про цели и причины ее. Он беспокоится о родных в Одессе: "Тяжкие сведения об Одессе. Душат. Что отец? Неужели все отобрали"? У него раскрываются глаза на цинизм происходящего: "Разговор с комартдивизионом Максимовым, наша армия идет зарабатывать, не революция, а восстание дикой вольницы. Это просто средство, которым не брезгует партия."
Сколько же надо пережить, чтобы встать над схваткой... Чтобы зажать сердце в кулаке и покончить с лирикой... Чтобы выжить, как писателю, и рассказать об этом людям... Для этого просто жизненно необходимо было сойти с субъективной точки зрения и постараться посмотреть на революцию и войну более широко и отстраненно, как бы поднявшись над временем и пространством. Другими словами, посмотреть "эпически". Но как оказалось, этого было мало. Бабель сам говорит об этом так: "внутренним моим расчетом было то, что (...) события наших дней так удивительны, что мне и делать особенно нечего - они сами за себя говорят. Нужно только правильно их изложить, и это будет важно, потрясающе интересно для всего мира. И вот - не вышло. Получилось неинтересно. Тогда я понял окончательно, что книга это есть мир, видимый через человека."
Бабеля интересовал мир страстей. Он считал, что люди живут очень хорошо в его рассказах, когда живут грубо и страстно. И не только люди: "Неумолчно ревет корова. Она требует трех вещей - травы, солнца и супружества. С таким откровенным характером, конечно, ей легко живется на свете...". Одна из героинь его "Одесских рассказов" богатырская девушка Баська из города Тульчина увидела жизнь Молдаванки, полную пригородного шика и эпического течения, ей захотелось такой же жизни. Да она и живет так же легко и просто, и нужно ей то же самое, что и корове.
- Папаша, - сказала она громовым голосом. - Посмотрите на этого господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки...
- Эге, пани Грач, - прошептал тогда старый еврей, сидевший рядом, старый еврей, по фамилии Голубчик, - я вижу, дитё ваше просится на травку...

Приняв эпическую точку зрения еще в период написания первых рассказов из Конармии, Исаак Бабель применил этот метод для описания быта одесских окраин. Он описывает похороны несчастного еврейского приказчика так, как Гомер описывал бы похороны какого-то античного героя: "Таких похорон Одесса еще не видела, а мир не увидит. Городовые в тот день надели нитяные перчатки...". И такой стиль изложения очень хорошо "лег" на сочный, искрящийся юмором и приподнятый гиперболами южный разговор. Бабель с юмором писал об Одессе и одесситах:
"Одесса очень скверный город. Это всем известно. Вместо "большая разница", там говорят - "две большие разницы" и еще: "тудою и сюдою". Мне же кажется, что можно много сказать хорошего об этом значительном и очаровательнейшем городе...".
Этот город и его веселый язык Бабель знал и любил, он был для него родным, так же как и для многих других, живших и живущих в радиусе земного шара от Одессы. Эта вселенская экспансия южного города и создавала почву для написания бессмертного эпоса.

РАЗДРАЖАЮЩИЙ СМЕХ

Николай Васильевич Гоголь страшно боялся женщин, чертей, собственного творческого гения, но особый ужас вызывал в нём его талант смеяться. И он с этим боролся. Он боролся с собственной непосредственностью.
По последним данным, самый правильный метод творчества - непосредственный, говоря словами поэта, "и чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд". То есть, то, что у тебя из-под пера выскакивает как рыдание, как смех, как то, что невозможно сдержать волей и воспитанием, - то и правда. И надо это развивать и поддерживать в себе каждому писателю. А у Гоголя всё происходило наоборот. Этот смех так из него прыскал, что не мог его сдерживать и прямо растерялся от собственной силы. И очень загрустил. Он хотел сдержаться, но не мог. Из него просто пер этот смех. Это было, как от избытка сил пукнуть в высшем обществе при дамах света и полусвета. Они там все о духовном говорят и он тоже интересуется, и вдруг как всех рассмешит - хоть святых выноси. Он всё это приписывал проискам чёрта.
И с ним, с чертом, всю жизнь боролся. В том числе использовал такое оружие, как смех. И как вы думаете, кто победил? Да, к сожалению, вы правы.
Гоголь сорока двух лет умер. Просто засох. Не кушал совсем, а женщинами и раньше не интересовался. Бывало, ежели сидит в гостиной Аксаковых какая-то незнакомая дама, его туда ни за что не затолкаешь. Упирается. Дичится. Никаких прелестей мира не признаёт. Только и делает, что занимается самоусовершенствованием. Избавляется от своих недостатков, пороков и страстей. И для скорейшего и более полного избавления от них изобрёл очень творческий метод. И с большим успехом его применял до самой смерти. Могу рекомендовать всем желающим. Вот как Гоголь этот метод формулирует: "Я уже от многих своих недостатков избавился тем, что передал их своим героям, их осмеял в них и заставил других также над ними посмеяться".
Вот как нужно гениальные типы выводить в литературе! Таким методом, который двух зайцев убивает: собственные пороки и чужие. И когда он в образе городничего из "Ревизора" горестно восклицает с укоризной: "Над кем смеётесь! Над собой смеётесь" - то и он сам над собой смеётся и иронизирует. Ирония - это когда автор и себя вводит в контекст парадоксального и гротескного мира, поэтому смех Гоголя - прежде всего, иронический смех.
Гоголь - целостная натура, но не органичная. Он очень современно эклектичен. Его эклектичность в том, что он признавал сосуществование всех мнений и точек зрения. У него было эклектическое единство. Ему важно было не просто победить одной идеей и одним принципом читателя, а ему важно было создать целостную и живую среду из разнообразно соединённых мнений, характеров и принципов. Он их всех любил, потому что сам такой был. Он любил и Чичикова, и Плюшкина, и Хлестакова потому, что в его характере были и их основные качества. И он скреплял все это смехом и собственными переживаниями. Поэтому его характеры нам интересны, и мы даже их любим. И мы смеёмся и сопереживаем ему. Потому что иронический смех - это смех и над собой тоже.
Однако Гоголь же писал о двух видах смеха в искусстве. Но писал об этом раздвоенном смехе в конце жизни в "Завещании" в 1845 году. Он просто в ужасе кричал об этом! Послушайте, послушайте как было ему плохо: "Соотечественники! Ведь у меня в жилах тоже русская кровь, как и у вас. Смотрите: я плачу... Я прежде смешил вас, теперь я плачу. Дайте мне почувствовать, что и моё поприще так же честно, как и всякого из вас, что я так же служу земле своей, как и все вы служите... и возбудил в вас смех, - не тот беспутный, которым пересмехает в свете человек человека, который рождается от бездельной пустоты праздного времени, - но смех, родившийся от любви к человеку".

И он действительно мучился и страдал, А тот, кто не верит этим словам - подлец, и больше ничего.
В конце жизни Гоголь терзался. Яд сомнений отравлял его. И смех исчез. Гоголь уморил свой смех и себя. Не уморил смехом, а уморил смех.
А как всё замечательно и прекрасно было вначале! Наборщики в типографии так смеялись, что это мешало их работе над книгами молодого автора. И публика от души смеялась, и он сразу же стал знаменитым. Он импровизировал, и из него, как из вулкана, извергались невиданные гротескные образы и неслыханные сравнения. Под серьёзным тоном скрывались насмешки и юмор. Не могу удержаться, чтобы не напомнить вам хотя бы первые страницы из "Мёртвых душ" с описаниями города N, его домов в один, два и полтора этажа с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов: "окнами лавок, в одном из которых торчит самовар и лицо так же красное, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с чёрной как смоль бородою". "Где магазин с картузами, фуражкою и надписью: иностранец Василий Фёдоров". "Городской сад из тоненьких дерев с подпорками внизу в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою".Описан ресторанный зал гостиницы, где "на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах". Чайный поднос, на котором сидела такая же бездна чайных чашек,"как птиц на морском берегу". Трактирный слуга, такой вертлявый, что "даже лица не рассмотреть". А с какой любовью описан Павел Иванович Чичиков: "в приёмах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал как труба. Это, по-видимому, совершенно невинное достоинство приобрело, однако же, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямлялся почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего?"
Конечно же, Гоголь добродушно посмеиваясь и ехидничая, любил своего героя как самого себя, и как уже было сказано, наделив его своими пороками, сам же их бичевал. Тоже мне порок - громко сморкаться!
А после карт "приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил". После выпивки "говорил об разных улучшениях: о трёхпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте, на которое тот хлопал глазами, сидя в креслах, ибо после осетра чувствовал большой позыв ко сну".
Вот так Чичиков! Трогательно цитировал эпистолярный роман Гёте. И нашёл кому - Собакевичу!
Талант должен быт с голодным блеском в глазах.
Вот литераторы все про любовь пишут, а что кто ел не говорят. Что там Вертер Шарлоте писал о своих чувствах - это все знают, а что она при этом чтении писем кушала никто не знает. А это не менее важно. Первым это заметил Гоголь и поэтому Чичиков после сытного обеда рассказывает Собакевичу о страданиях юного Вертера, а не до обеда. Поэт, автор известного стихотворения "Шепот, робкое дыханье, трели соловья" - Фет-Шеншин говаривал: "Дайте мне большой кусок мяса, и больше в жизни мне ничего не надо".

Вообще Гоголь с большой иронией употреблял словцо "красиво". Вот описание площади города N: "с известными заборными надписями и рисунками нацарапанными углём и мелом... на сей уединённой, или как у нас выражаются, красивой площади".
Манилов на своём окне помещал "горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками".
Но где в этом нашли "смех сквозь слёзы", обличение социальных язв в России и прочее, что подводили под него разные социально ушибленные писатели и критики? Ведь ясно же он сказал: "Занятием моим стал не русский человек и Россия, но человек и душа человека".
С другой стороны, смех Гоголя мешал и вполне достойным литераторам. Достоевский его выводил в сатирическом виде Фомы Фомича Опискина. Изрыгал хулу и проклятья в записях разных лет: "Гоголь ужасен". "Гоголь. И рядом с гениальным ореолом выставилась чрезвычайно противная фигурка". "Это бахвальство и выделанное смирение шута". "Мне всю жизнь потом представлялся этот не вынесший своего величия человек, что случается со всеми русскими, но с ним случилось это как-то особенно с треском".
Не верил он Гоголю! А может быть, ревновал?
Ну ладно, Достоевский, царство ему небесное, великий писатель земли русской, и фигура Гоголя его несколько заслоняла. Но куда лезет Василий Розанов? Тот, которому Н.Бердяев посвятил свой знаменитый очерк "О вечно бабьем в русской душе", где на основании анализа этой личности сделал совсем не комплиментарные для русской ментальности выводы. Розанов не то что не уважал Гоголя, но просто ненавидел. За что? - спросите вы. Да всё за то же самое - за СМЕХ. Он Гоголя клянёт за "великое, но по содержанию пустое и бессмысленное мастерство... Оборотень проклятый! Никогда более страшного человека... подобия человеческого... не приходило на нашу землю". Розанов с молоком своей матери впитал эту ненависть: "Мамочка не выносила Гоголя и говорила своим твёрдым и коротким: "Ненавижу... Я ненавижу Гоголя потому, что он смеётся". Розанов прямо утверждает, что Гоголь издевался над русским народом посредством смеха. И, наконец, почти на смертном одре признаётся: "Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя: и в 62 года думаю: "ты победил, ужасный хохол". Это надо же! Сколько злобы за смех!
И я хочу сказать, что принцип вулканического словоизвержения чувств на бумаге - это главный поэтический принцип творчества. Вывод же из этого один - чем непосредственней смех, тем правдивей. И "слёз незримых миру" не нужно придумывать. И сатиру к Гоголю присобачивать не нужно.
"Сатира. Такой не бывает. Это - Белинские обосрали это слово. До того обосрали, что после них художники вплоть до меня способны обманываться, думая о "бичевании нравов". Чтобы изобразить человека, надо полюбить его - узнать".
- Это Блок когда-то сказал.
Так что давайте наслаждаться, читая Гоголя. Давайте смеяться! А то ведь помрём, к чертям собачьим, от тоски окружающего мира...
Тем более, что народное творчество в Украине не перевелось и там, как при Гоголе ходят всякие фантастические рассказы.

СЕРДИТЫЙ СТАРИК

Иногда пересказывая что-то буквально можно довести некий серьёзный факт до смешного. Великие писатели пользовались таким приемом специально. Вот, например, Толстой, когда он пересказывает балет: "Балет же, в котором полуобнаженные женщины делают сладострастные движения, переплетаются в разные чувственные гирлянды, - есть прямое развратное представление"...
Можно подумать, что он или очень простодушный или ханжа. Но на самом деле буквализм, как способ интерпретации ему нужен, чтобы в полемическом жару довести ненавистную ему идею до абсурда. Это особого рода ехидство. Он, говорят, и Шекспира ругал. И это понятно - саркастический Толстой, - демиург, и другим гениям, нет места в этом мире Толстого. Смех над доведенным до абсурда мнением оппонента - его оружие. Понятно также, почему он несгибаем, в полемике, отстаивая свои идеи непротивления злу насилием, почему буквалистически следует Нагорной проповеди Христа, почему любит натурализм в живописи и т.д. Он свою правду поддерживает правдой натурализма. Его сильная сторона в том, что он всё умеет описывать так, что описание становится как живое.
Вот, что этот честный старик проводит в жизнь: "Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней, относятся не к одним чужим женам, а именно - и главное - к СВОЕЙ жене".
Некоторые циники скажут: "Стар стал. Сам не может, так и другим не даёт".
А может быть дело в другом? Может быть, просто у него с женой идеологические разногласия по тому, как относиться к деньгам, к наследству? Может быть, ему уже невтерпёж сидеть возле жениной юбки и хочется идти проводить свои идеи в жизнь? Есть и другое истолкование в духе бисексуальности: некоторые солидные литературоведы отмечают, что Толстой любуется человеком, он в восторге от человека, но всегда любуется только мужской красотой, а не женской. Если и есть у него красавицы, то типа Элен Безуховой, отталкивающей всех своей бездуховностью и рационализмом. Мужчины же благородны, духовно богаты, умны и прекрасны. Даже Анатоль Курагин стал духовнее, когда получил предупреждение свыше в виде оторванной ноги.
Если литературоведы намекают, что великий русский писатель - гей, то я с этим не согласен. Скорее, он, как и все философы, просто женоненавистник. В то время к этому неутешительному выводу относительно женщин многие мудрецы приходили. В том числе и Ницше, и Шопенгауэр... Даже сейчас, на пороге двадцать первого века некоторые становятся женоненавистниками.
Чего уж там говорить о собственности, передаваемой по наследству своей жене и сомнительным детям! Отказаться от собственности и дело с концом. И уйти, куда глаза глядят. Всякому это иногда хочется, но не всякий может сделать. Почти никто.
Как вы уже могли заметить, и надеюсь, заметили, я все время говорю о юморе, иронии и самоиронии, или о дурацких произведениях писателей. Лев Толстой под эти рубрики никак не подходит, хоть задавись. Он довольно-таки сердитый старик. Хотя чувство юмора и ехидная наблюдательность у него, безусловно, присутствуют. Особенно в произведениях - "Война и мир" или там "Анна Каренина". Эти романы сравнительно длинные и какое-нибудь забавное наблюдение их оживляет.
Это да, это в романах есть. Мне вспоминается какой-то швейцар, который сидит между стеклянных дверей в доме на Невском проспекте и читает газету в назидание прохожим, или же самовлюбленный адъютант, который докладывает, прислушиваясь к звуку собственного голоса... Это как-то так смешно персонажи характеризует.
Тем не менее, речь пойдет о другом: не о юморе в произведениях Льва Толстого, а о смешном ракурсе позы проповедника и пророка.
Знаете, сведущие и дотошно-наблюдательные люди иногда подводят какого-нибудь приезжего к Казанскому собору в Петербурге, ставят в определенную точку и говорят: "Посмотри на Барклая де Толли". Приезжий смотрит на памятник великому полководцу и видит нечто неприличное. Есть много шуток и легенд, почему скульптор это сделал, только я им не верю. Тот же самый эффект наблюдается у памятника Ленину работы скульптора Михаила Константиновича Аникушина. Он ваял в такое время, когда не очень пошуткуешь. И если у полководца неприличный вид создает маршальский жезл, то у Ленина - зажатая в руке кепка.
Так и Лев Толстой. Если посмотреть на него в определенном ракурсе. Ну, разве не смешна такая сценка с натуры в духе передвижников: рано утром в комнату стучится камердинер и с поклоном говорит: "Пахать подано, ваше сиятельство!" Граф разувается и идет босой на пашню. И все провожают его восхищенными взглядами.
Каждый великий человек, если отбросить от него величие, смешон, как и рядовой обыватель. А, может быть, и еще смешнее, когда он суетится по поводу вечности своих идей и прозрений. Один литературно-общественный деятель первой волны русской эмиграции в частном письме другому деятелю писал: "Если усомниться в гениальности Льва Толстого, он сразу предстанет тираном своей семьи и бессердечным эгоистом. Но вот только он - гений, и все слова эти оказываются напрасны (...). Как было бы все просто, если бы жена его с детьми последовала за ним! Но этого не случилось, и можно ли было бы этого требовать от них? Они остались в жизни, а Лев Толстой ушел в легенду, стал символом, перерос собственные произведения, и мы уже не знаем, где больше "художества": в его творчестве или в его жизни".
Один мой знакомый художник, создал целый цикл произведений про Льва Толстого. Толстой и Горький. Толстой с детьми. Бородино. Он выбрал для этого "оперную" точку зрения. То есть, например, великий человек в опере - это одно, а он же в реальности - другое. Главный упор был на чисто живописные детали: борода, босые ноги, портки и блуза, палка в руке и выпученные глаза. Другие художники сочиняли про Льва Толстого короткие рассказы в духе Хармса:
"Лев Толстой очень любил детей. Бывало, привезет в кабриолете штук пять и всех гостей оделяет. И надо же - Герцену не везло: то вшивый достанется, то кусачий. А попробуй поморщиться - схватит костыль и трах по башке!"
И действительно, писатель становится заложником собственной "художественно оформленной" судьбы. Он старается свою жизнь строить в соответствии со своими образами и идеями, но оказывается, что в его судьбу вплетаются судьбы его домашних, его знакомых, и он их всех тянет и экономически, и духовно, со всей силой гения в свою эгоистическую сторону. "Хотя, - говорит он детям, - вы от меня не зависите и можете строить свою жизнь сами, делать, что хотите, и исповедовать свои собственные идеи". Но в силу своих малых способностей такие дети только создавали фон для великого отца.
А сам он как бы и не видит всей абсурдности своих идей при их практическом применении. А ведь он, как обвиняли его многие эмигранты, своими философско-этическими рассуждениями помог большевикам овладеть Россией. Этого и сами большевики не скрывали - и Ленин, и Сталин его очень любили за то, что он не любил власть предержащих, церковников, скрипачей.
Особенно гордился Толстой, что он развил идею Христа непротивления злу насилием. Буквальное понимание и конкретное толкование отвлеченных принципов и идей довело его до абсурда (как и всякого до этого доведет.)
Не убий - и все. Такой евангельский закон. Один простодушный студент-толстовец попросил ответить ему на такой вопрос - если на него набросится тигр - что делать. Тигра ведь убивать нельзя. Ни тигра, никого другого. А хитрый старик отвечает: "А откуда в нашей Тульской губернии тигры?" - "А все-таки, вдруг такое случится?" Толстой опять увиливает: "Да откуда же здесь тигры?" - Так ни до чего и не договорились.
Вот ведь любую идею можно довести до абсурда и смешного идиотизма.
Взять того же индийского толстовца, родоначальника династии индийских президентов, Махатму Ганди. Если кто не знает о нем и о его учении, может поехать в Америку, пойти в начало улицы Маркет в Сан-Франциско до упора, до залива, и на причале увидит смешную фигуру воздвигнутого на пьедестал нищего с большой палкой, и идиотской улыбочкой на лице куда-то идущего. Он тоже проповедовал идеи непротивления насилию. Так вот, когда его во время войны и Катастрофы спросили, что же должны делать евреи, которых Гитлер поголовно уничтожает, он ответил, что они все равно не должны сопротивляться, а должны чинно и благородно пожертвовать собой, чтобы все оставшееся в живых человечество ужаснулось и осудило насилие гитлеровцев.
Мудрец, что и говорить. Хорошо, что евреи его не послушались.
Лев Толстой тоже хотел все раздать бедным, чтоб его многочисленная семья пошла по миру, вроде этого Махатмы Ганди. А они этого не хотели и были, по-своему, правы.
Граф Толстой стремился, чтоб его образ не расходился с идеалами. Он каждому бедному пятачки давал. Художник Репин в своих воспоминаниях пишет: "И до чего вся Тула развращена была пятачками Льва Николаевича! А какое попрошайничество привилось! Мужик серьезно шел 15 верст, чтобы получить три копейки медью. Новое лицо в городе - уже сопровождалось кучей нищих".
Я так думаю, что, наверное, сам Репин жмотился дать пятачок человеку, вот и осуждал великого писателя за разврат народа. А Толстой, наоборот, опроститься хотел, все раздать людям, а самому уйти в бродяги. Он во всем исходил из единого принципа. Он, видно, решил начинать этот процесс с раздачи пятачков.
Хотя с другой стороны, он от положения главы многочисленной семьи и рода не отказывался, и покорно разрешал снимать себя в центре своей многочисленной семьи, хотя к тому времени стал сильно неказист, сгорбился, утомился и озаботился. Зубы у него выпали, а искуственными он не пользовался по убеждению. "Во время еды подбородок его двигался до самого носа, сильно шевелилась борода, и лицо совершенно меняло свою форму" - пишет мемуарист.
Можно представить, какие это вызывало эмоции у людей, приглашенных к его вегетарианскому обеду: и уйти нельзя, а не смотреть - невежливо: пророк, ведь, что ни говори. Вот и маются, сидят над рисовыми котлетками. А он при этом шамкает что-то вроде упомянутого выше про балет и разврат.
Короче, старость - это болезнь.
Он все хотел на практике свою доктрину проверить, провести ее в массы трудового крестьянства. Но крестьяне отвлеченных теорий не понимали и считали графа "человеком себе на уме". И опасались. А потом, когда появилась возможность, имение быстро разграбили, несмотря на то, что жена его, Софья Андреевна, нанимала чеченцев поля охранять от яснополянских крестьян.
Что и говорить, я ей сочувствую. Особенно как представлю душераздирающую сцену его смерти. Он лежит в какой-то хате, умирает, но не велит её к себе допускать. А она вокруг дома бегает, в окошки заглядывает, плачет бедная старуха, причитает. При всём честном народе и журналистах он Софью Андреевну за её меркантильные взгляды осуждает. Ой, стыд то какой ! И за что? За "квартирный вопрос", за то, что многочисленным детям его хотела безбедную жизнь создать и себе старость обеспечить. Имеет право, когда всю свою жизнь и, молодость, и красоту этому сердитому старику отдала. мВедь стыд-то какой!
Она, так же, как и большинство их детей, относилась к своему великому мужу двойственно - всячески поддерживала его имидж писателя и пророка, но как дело доходило до материальных ценностей, так сразу же становилась в оппозицию. И даже позволяла себе некоторое ехидство: "Что же ты, Левушка, призываешь всех к опрощенью, а сам спаржу кушаешь!" И наводила справки у А.Г.Сниткиной, жены Достоевского - просила научить, как ей повыгодней продавать книги мужа. То есть, бизнесом занималась, что толстовству было прямо противопоказано. Однако эта ее позиция только еще больше оттеняла органическую слитность идей и образа пророка - великого писателя земли русской.
Вся деятельность и жизнь Толстого определялась и исходила из единого принципа, на котором он настаивал, и который проводил, несмотря на то, что иногда казался смешным.
Софья Андреевна действовала так, как ей подсказывал естественный инстинкт женщины к гнездованию, к созданию своего собственного гнезда, чтобы весь выводок выжил, стал, как говориться, "на крыло", чтоб всё бы было, как у людей… Она что, против его идей непротивления злу насилием возражала? - Да, никогда этого не было. Однако, что с художника возьмёшь: забрал себе в голову, что все богатство нужно раздать, а самому жить в праведной нищете и духовном самоусовершенствовании. Конечно, он был по-своему прав и последователен. И чем ближе к смерти, тем более становился несгибаем в достижении своих личных идеалов.
Толстой исповедовал "органический принцип".
И жизнь, и смерть его были органичны, и он все это описал еще в "Холстомере". Это он про себя писал, как вы сами понимаете, не про мерина.
Так что, если признать органичность этого человека его основным свойством, то сразу становится ясно, почему он отметает сочинения Шекспира и призывает учиться у яснополянских ребятишек, как нужно и о чем нужно писать. Ведь сам он учил их этому в школе.
Толстой был человеком последовательным и свои идеи не предавал. Но, по правде говоря, страдал от того , что прошлая жизнь его полна компромиссов. Он от этого очень переживал и пытался от такой двойственности избавиться. Но ради справедливости к старику, нужно прямо сказать, что его "органичность" проявлялась только в романах и в кругу его семьи.
И вот, только в конце жизни он совершил бескомпромиссный поступок. Ушёл. И тут же умер.
Ленин и Гитлер тоже были людьми последовательными и органичными. Гитлер даже был вегетарианцем. Но в отличие от них, Толстой свирепствовал только на бумаге. И никого в свою философскую систему за шиворот не тащил. Никого не обижал, кроме жены.
Только ехидничал, да и то нечасто.
Не то, что другие...

Интеллигентный Кузьма

- Мы все учились по одним учебникам. Они не так уж сильно отличались у поколения, прошедшего Войну, родившегося перед Войной, учившегося после Войны. Мы по ним узнавали классику русской литературы. Но не только. Было еще одно назначение этих учебников - создавать новые мифы и развенчивать старые. Поставлять новых "героев нашего времени" на смену состарившимся Печориным и Онегиным и прочим "лишним людям", как выразился один революционно-демократический критик. Я уже забыл, какой точно. Но это не важно. Важно другое: старшее поколение передовой советской интеллигенции - писатели, учителя, библиотекари и зав. клубами - передавали созданные в верхах мифы и легенды "о людях советских" школьникам и студентам, то есть младшему поколению. О Павлике Морозове и Олеге Кошевом, о Зое Космодемьянской и её брате Шуре. И даже не важно, кого разоблачил и каких нарушителей ловил пограничник Карацупа и его легендарная собака Ингус - тех, которые бежали из страны или наоборот. Важно, что они горячо любили партию и народ, которые, как известно, всегда едины. И Ингус любил и пожертвовал за них свою собачью жизнь.
Об этом нужно было писать изложения и сочинения.
Всякий, кто учился в советской школе, писал сочинения на подобные темы: Лев Толстой как зеркало русской революции, образ Базарова, образ Матери и ещё что-то там о разночинцах и демократической интеллигенции... Пытался вспомнить, но, простите, пожалуйста, уже забыл. Вся эта мура так быстро забывается... Только какая-то чушь в голову лезет из учебника по литературе, вроде образа акына Джамбула Джабаева. Великий советско-казахский поэт. Орденоносец. Член Союза Писателей. Но... неграмотный. То есть абсолютно, даже подписывался "крестиком", когда гонорары получал. Но сочинять по принципу "что вижу, то пою" он умел. Говорят, что в тридцатые годы проезжала через Казахстан и Сибирь бригада ленинградских фольклористов и поэтов. По своей воле они ехали или нет - об этом история умалчивает. Но денег у них не было, это точно. Как повелось с тех пор, интеллигенты стали подрабатывать на ниве литературы национальной по форме и социалистической по содержанию. Они хоть и не понимали по-казахски, но быстренько насочиняли Джамбулу собрание сочинений. И уже прямо на русском языке. Расчет с ними производили, как за перевод с казахского, и по высшей ставке. Видно, очень местным властям хотелось быстрее обзавестись своим классиком. И всем было хорошо, и акыну тоже. А о чем у него в действительности были песни - никто не знает: устное народное творчество. Зато во всех учебниках, во всех программах есть его стихи, национальные по форме и социалистические по содержанию, а также портрет в казахском малахае с орденом. Так создался миф.
Для того чтобы понять возникновение нашего героя-интеллигента Козьмы Пруткова, мы отвлеклись в историю мифотворчества. Миф о Козьме Пруткове возник немного по другим причинам, то есть не из меркантильных соображений. Он явился плодом досуга и интеллектуальных игр двух гвардейских офицеров. Это потом они стали издавать и переиздавать удачное изобретение. Однако результат был потрясающий.
Откровенно говоря, я думал, что Пруткова придумали интеллигенты-разночинцы. Козьма Прутков, как всем известно, глупый пошляк, и больше ничего.
А тут - высший свет, гвардейские офицеры... И даже граф А.К.Толстой. Кстати - друг детства царя-освободителя. И тут я призадумался. И спустя некоторое время пришел к выводу, что маска Козьмы Пруткова гораздо сложнее устроена, чем я думал.
Но как сказал поэт:
Для значения инова
Я исхитил бы из тьмы
Имя славное Пруткова,
Имя громкое Козьмы!
Главная тема будет звучать так - "Козьма Прутков как образ передовой интеллигенции". Я заявляю: Прутков это сатирическое воплощение мифа о русском служащем: чиновнике, инженере, директоре школы или фабрики...
Прототипом Козьмы Пруткова послужил слуга графа Алексея Константиновича Толстого и Алексея Михайловича Жемчужникова. "Мы жили вместе и каждый день сочиняли по какой-нибудь глупости в стихах, - рассказывал Жемчужников, - потом решили собрать и издать эти глупости, приписав их нашему камердинеру Козьме Пруткову".
В середине века, когда возник Прутков, в России пользовались успехом пародии с социальной направленностью и глупости Козьмы Пруткова употреблялись для того, чтоб обличить бюрократию и режим. Но он был создан совсем не с этой целью. Он был создан с целью просто посмеяться над ближним. Это Салтыков-Щедрин обличал казенщину в разных сферах. Но когда в русском народе возникала потребность в смехе, то Прутков всегда оказывался под рукой. Полное Собрание сочинений с портретом автора, факсимиле и биографическими сведениями было издано в Петербурге в 1884 году.
Надоело обличать. Народ захотел смеяться. Начали возникать различные юмористические журналы. Чехов стал писать свои первые смешные рассказы. Развелось много юмористов. Тут-то вспомнили о Пруткове, и одно за другим вышло два собрания его сочинений. И вот тогда-то и был утвержден устойчивый миф об интеллигентном Директоре Пробирной Палатки, действительном статском советнике и кавалере разных орденов. И стал Прутков мифом о казенном русском человеке.
Казенному уму все равно, какая власть, он труслив и послушен любой силе. Но смешон. Хотя любит театр, стихи и играть в карты.
Наш герой образован и болеет за культуру. Как всякий интеллигент Козьма Прутков любит пофилософствовать. Естественно его философия глубоко материалистическая и базируется на Гегеле. Пруткову близка мысль, что человек "в форме внешних предметов наслаждается лишь некоей внешней реальностью самого себя. Уже первое влечение ребенка носит в себе это практическое изменение внешних предметов. Отрок бросает камни в реку и восхищается расходящимися по воде кругами как неким делом, в котором он получает возможность созерцать свое собственное творение".
Козьма тут же возводит это в афоризм: "Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые, иначе такое бросание будет пустой забавою".
- Ведь правда, лучше Гегеля сказано? Просто и афористично.
Козьма Прутков так живуч, потому, что поразительно верно выражает образцовые черты людей из числа учившихся и "образованных". Особенно большое число таких "образованцев" дала советская система. У меня есть подобные знакомые. Как мужчины, так и женщины. Причем, женщин больше! Одна знакомая киевская дама - даже внешне вылитый Козьма Прутков. И фигура, и характер - всё. Она имеет высшее образование по сантехнической части. - Не хухры-мухры. Кроме того, умеет играть в преферанс. Таким образом, её внешняя значительность поддерживается и внутренним самолюбованием.
Как и у Козьмы, самолюбование этой дамы исходит из уверенности в широте своих ограниченных познаний и глубине своих поверхностных взглядов. Больше всего дама дорожит своей принадлежностью к "интеллигенции". Она знает, что она "образованная". Она любит "культуру": театр, стихи, и она играет в карты - не в "очко" или "секу", - а раскладывает пасьянсы. Она любит употреблять по отношению к себе выражение: "Талантливый человек во всем талантлив". Уверяет, что придумала его сама и строго наблюдает авторское право. Основное свойство её характера заключается в самоуверенности, в решительности и смелости приговоров и выводов. Голос у неё громкий, и за ней всегда последнее слово. Короче, дама - командир. "Вас много - я одна" - её любимая присказка. Орет она страшным басом, таким, что и муж, и дети, и дети детей лезут под стол.
Типы такого рода просто заставляют вас признать за ними достоинства и значение.
- "За что? - попытаетесь спросить вы.
- За мой ум и исключительную интеллигентность - заорёт она дурным голосом. - Неужели до сих пор не понятно?"
У таких людей нет даже тени сомнения в своей правоте. Ну, просто про них писал создатель нетленного образа В..Жемчужников, прекрасно знавший русскую реальность: "Козьма Прутков, живя и действуя в эпоху суровой власти и предписанного мышления, понял силу власти и команды, и сам стал властью: он не заслуживает, а требует уважения, почитания и даже любви".
Козьма Прутков и в юбке и в афоризмах - игрок и командир: "Бди!", "Козыряй!", "Смотри в корень!", "Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны." Желая выразить то, что может служить опекаемым им людям руководством, на деле Прутков-дама высказывает лишь пошлые истины и плоские суждения, но поза при этом всегда начальственная: "Усердие всё превозмогает".
Советский "интеллигент Прутков" так же, как и его дореволюционный предшественник, считает, что обладает истиной в последней инстанции. Причём не важно, из каких источников он берёт информацию, - из диссидентских или официальных. Важна исключительность и недосягаемость для простых смертных этого источника, - личная беседа с корреспондентом какой-нибудь областной "правды", или последний номер журнала "Континент". Главное, - чтобы было для "посвящённых. Прутков не умеет сочинять анекдоты, - умеет только их пересказывать, передавать.
Короче, Козьма оказался и в советское время востребованным на роль начальника интеллигентского типа, который не чужд стихосложению и прочим искусствам.
Так что, мы видим: миф оказался очень жизнеспособным. Стал элементом массовой культуры. Именно поэтому его афоризмы, пьесы и басни дали жизнь целому пласту абсурдной литературы в конце 20-х годов. Его даже можно считать родоначальником театра русского абсурда - его пьесы предшествуют этому замечательному русскому явлению. А с чего все началось - с записи на бумагу ежедневных глупостей двух молодых офицеров...
Некоторые это глупостями считают, а из такого можно целую философскую систему вывести.

Charms

Русский смех - это смех юродивых. Юродствовать это тоже чисто русское свойство характера. Я бы сам до такой мысли никогда не дошел. Но как-то раз увидел я у одного нашего человека по фамилии Гинзбург книгу, которая называлась "Смех в древней Руси". Этот аид сам урожденный из Киева и поэтому сильно интересовался всем древнеславянским. Я скопировал несколько страниц этой книги и теперь вкратце эти страницы вам перескажу, чтобы и вы тоже были исторически подкованы.
Что такое юродивый? Юродивый, сами понимаете, просто дурак. Вернее, такой дурак, который больше дураком прикидывается, чем на самом деле. Чисто славянское явление. Из братской славянской литературы персонаж типа Швейк. Однако "валять дурака" не означает быть им в действительности. Скорее даже наоборот. Такой, понимаешь ли, приду рок себе на уме. Он придуривается, чтобы не отдать концы в окружающем его враждебном мире. Но с другой стороны, он на язык несдержан. Как говорили древние греки, язык мой - враг мой. И вот юродивый делает такой финт: он, зная, что не сможет словесно сдержаться, разыгрывает из себя шута горохового, говорит невнятно и невпопад, но становится в позу идиота-пророка, трясёт своими веригами, ходит голый и не моется, воняет, сопли у него текут, говорит замогильным голосом, в общем, все не как у людей. Разыгрывает целый спектакль, сидя у магазина на грязной площади, у кабака, около пивных ларьков, где любит толпиться православный народ.
Вот и Хармс тоже. Любил костюмированные выступления перед народом: ходил по Невскому проспекту, мистифицируя окружающих своей дурацкой одеждой и заумным враньем, даже по карнизам "Дома книги" лазал с трубкой в зубах. И при этом с карниза третьего этажа еще выкрикивал идиотские стихи. Устраивая абсурдистские спектакли в том же "Доме книги", вел себя абсолютно бескультурно, даже антикультурно. К месту и не к месту выкрикивал лозунги, типа: "Что такое цветы? У женщины между ног пахнет гораздо лучше!" Но при этом всех называл только по имени и отчеству, как интеллигентный. Становился в глубокомысленные позы и многозначительно молчал, пока публика не начинала смеяться. Позер, какой! - подумает какой-нибудь простодушный читатель. Но нет. Это входит в профессию - играть роль поэта и драматурга гротеска и абсурда. Это он актёрски профессионален настолько, что может давать советы артистам-юмористам: "Если хочешь, чтобы аудитория смеялась, выйди на эстраду и стой молча, пока кто-нибудь не рассмеётся. Тогда подожди ещё немного, пока не засмеётся ещё кто-нибудь, но так, чтобы все слышали. Только этот смех должен быть искренним, и клакеры в этом случае не годятся. Когда всё это случилось, то знай, что смехотворная точка найдена. После этого можешь приступать к своей юмористической программе, и, будь спокоен, успех тебе обеспечен".
Даже русская поговорка такая есть: "Смех без причины, признак дурачины". Хармс и старался вызвать такой дурацкий смех у зрителей. И что интересно, он не был одинок в этих своих абсурдных начинаниях. У него даже были предшественники. Поэт Велемир Хлебников, например. Или хороший знакомый Хармса пресловутый художник Казимир Малевич, который известен тем, что нарисовал черный квадрат на белом холсте и выдавал это за нетленное произведение искусства всех веков и народов. Полная мистификация, юродство и обман народа. Ой, дурят нашего брата все эти художники и поэты! И что интересно, некоторые музеи многие тыщи платят за такое, с позволения сказать, искусство. Но в сталинское время с этим русским юродством строго стало.

Даниилу Хармсу сильно повезло в том, что он был сыном политкаторжанина Ивана Ювачёва. И, поэтому, он умер аж в 37 лет. В "Крестах", от голода в блокаду. А некоторые утверждают, что он умер в сумасшедшем доме на Пряжке. Но тоже от голода. Если бы не это "счастливое" стечение обстоятельств, то он умер бы на десять лет раньше, в начале 30-х годов, когда дело закончилось годовой ссылкой в Курск.
Во всяком случае, прекратилась бы его литературная жизнь - это точно. И он коротал бы свою жизнь в лагерях и тюрьмах. Но авторитет папы среди революционеров был ещё высок. Тогда, в 1931 - пронесло.
Воспитанник Петершулле, знаменитой школы петербургских немцев с детства любил весёлые розыгрыши, мистификации, переодевания и прочие театральные действа. Он был очень мягкий и поддающийся влияниям человек, как и многие другие юные люди. Тем не менее, он стал классиком, а другие любители розыгрышей - не стали. Он стал "классиком абсурдистского гротеска в поэзии и театре" - как позднее писали о нём в энциклопедиях. Его пьесу "Елизавета БАМ" недавно ставили в Америке. Что они там поняли, я не знаю, но сам факт такой долгой сценической жизни говорит о том, что мы имеем дело с настоящим классиком.
Сам себя он определил в Манифесте: "Даниил Хармс - поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статистической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях. В момент действия предмет принимает новые конкретные очертания, полные действительного смысла".
Сразу заметим, что творческий метод Хармса сродни другим авангардным течениям. У него сшибаются несовместимые вещи. И чем контрастней, чем более различаются эти "предметы", тем больше энергии выделяется при их столкновении.
В такой "монтажной композиции" больше обращаешь внимание не на гармоническое сопоставление, а на диссонансы. Я не музыковед, и поэтому точно не знаю, что такое "контрапункт", но уж очень это слово мне здесь кажется уместным: в этом определении есть то разумно-рациональное начало, которое и создаёт ощущение управляемого абсурда.

Размышление о девице.

Придя к Липавскому случайно
Отметил я в уме своём:
Приятно вдруг необычайно
Остаться с девушкой вдвоем.

Когда она пройдет воздушной
Походкой - ты не говоришь,
Когда она рукой послушной
Тебя коснётся - ты горишь,

Когда она слегка танцуя
И ножкой по полу скользя
Младую грудь для поцелуя
Тебе подставит, - то нельзя

Не вскрикнуть громко и любезно,
С младой груди пылинку сдуть,
И знать, что молодую грудь
Устами трогать бесполезно.

Пьеса А.Введенского и Д.Хармса "Моя мама вся в часах" так была и задумана, как необычная пьеса-монтаж по заказу театра "Радикс". Участник объединения реального искусства Бехтерев вспоминал: "Пьесы, собственно, в строгом смысле слова, не было, поскольку уже существовавшие произведения не были объединены сквозным действием, это был, скорее монтаж, делавшийся на ходу". Как в театральном действии, так и в стихах, и в "анекдотах о Пушкине", и в "Случаях" отдельные яркие образы монтируются вместе. Именно монтируются, а не сваливаются в кучу.
Всё должно было объединяться своеобразной атмосферой абсурда. Тем более что этот театр зрителей в расчёт не брал. Это был театр для актёров. Они от этого имели, как говорится, свой кайф. К сожалению, дров на отопление театра не было, и постановка ввиду этого прозаического обстоятельства не состоялась.
Правда, создаётся ощущение, что в то время сама жизнь была настолько театрализована, что любой зритель становился артистом. И наоборот. Для того чтобы не свихнуться, нужно было рассматривать жизнь как театр. Это помогало человеку адаптироваться. Произошёл, что называется, "двойной театр": всё смешалось, прошлое с настоящим, реальность и вымысел, явь и сновидения, истина и ложь, искренность и обман. Выплыли какие-то первичные человеческие инстинкты. Причём не только инстинкт самосохранения, но и инстинкт преображения. Жизнь человека осмысливалась через игру. Через преображение. Через мистификации. Через одежду. Как человек одет, становилось жизненно важным. Плохая одежда становилась причиной драм и неудач.
Хармс в дневниках постоянно переживает по поводу своей одежды и внешности. Сейчас часто употребляют слово - "имидж". Так вот Хармсу очень был важен этот самый имидж.
"Я сидел рядом с Фрау Рене на виду у всех. И вдруг я вижу, что у меня напоказ совершенно драные и изъеденные молью гетры, не очень чистые ногти, мятый пиджак и, что самое страшное, расстёгнута прорешка.
Я сел в самую неестественную позу, чтобы скрыть все эти недостатки, и так и сидел всю первую часть концерта. Я чувствовал себя в очень глупом положении".

И вот ещё одна запись в дневнике: ... "Я разгладил свой поношенный костюмчик, надел стоячий крахмальный воротничок и вообще оделся, как мог лучше. Хорошо не получилось, но всё ж до некоторой степени прилично. Сапоги, правда, чересчур плохи, да к тому же и шнурки рваные и связанные узелочками".
Да кто же это делает такие сокровенные записи в дневнике - Акакий Акакиевич Башмачкин из "Шинели" или потрясатель основ советского мещанства? Писарь или Поэт? Но если поэт, то ему, безусловно, важна одежда, в которой он может играть роль Поэта. Его образ в глазах читателя, безусловно, зависит от наряда, являющегося частью театральной маски. Его каждый выход в люди, - это его выход на сцену. Он пишет, обращаясь к самому себе, в дневнике: "Создай себе позу и имей характер выдержать её. Когда-то у меня была поза индейца, потом Шерлока Холмса, потом йога, а теперь раздражительного неврастеника. Последнюю позу я бы не хотел удерживать за собой. Надо выдумать новую позу".
Он преображал жизнь, театрализуя её. Жизнь тогда становилась более выпуклой и яркой. В своих стихах и на сцене он сталкивал между собой образы и смыслы, доводил эффекты до выразительного шаржа. При этом требовалась большая творческая фантазия также и от зрителя.
Задачей Хармса было играть свою роль так, чтобы поднять Театр своей жизни до высшего предела.
Однако его не интересовали высокие слова и идеи. Он писал: "Меня интересует только "чушь"; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом проявлении.
Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт - ненавистные для меня слова и чувства.
Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех".

Хармс начал быть самим собой после того, как стал писать детские стихи (под редакцией Маршака) и прозу. В ранних стихах у него очень сильно подражание Хлебникову и Введенскому.
Страшная смерть

Однажды один человек, чувствуя голод
сидел за столом и ел котлеты.
А рядом стояла его супруга и всё говорила
о том, что в котлетах мало свинины.
Однако он ел, и ел, и ел, и ел, и ел, покуда не почувствовал

где-то в желудке смертельную тяжесть.
Тогда, отодвинув коварную пищу,
он задрожал и заплакал.
В кармане его золотые часы перестали тикать.
Волосы вдруг у него посветлели,
взор прояснился.
Уши его упали на пол,
как осенью падают с тополя желтые листья.
И он скоропостиженно умер.
Его интересовали общечеловеческие ценности. Даниил Хармс был умным человеком и его "актёрство и позёрство" было осознанным и, вместе с тем, очень русским явлением. Маска юродивого всегда до поры до времени спасала умных и талантливых людей на Руси. Абсурд имеет глубокие корни в русской культуре. С другой стороны, окружение Хармса, его друзья и сотрудники были театральными людьми. Их жизнь и творчество также были театрализованы. Создавалась некая театральная атмосфера.
Этот театр отнюдь не "отражающий жизнь", а празднично преображающий её. И мне кажется, что в эти страшные годы, благодаря им, тьма над Россией была не такой уж беспросветной.

Стихотворец Достоевский

Мне не нравятся многие положительные герои романов Достоевского. Которые образы нравятся, те можно по пальцам перечесть: старец Зосима, Раскольников, князь Мышкин... А вот перечитываю Достоевского из-за таких, как Свидригайлов, Фома Фомич Опискин, отец Карамазов, Игнат Лебядкин из "Бесов". Вот эти "вторые" персонажи - действительно вторые: героями их не назовешь. Герои всегда главнее, они у него несут идеи. Идеологические очень, но вот без этих "сопровождающих" они существовать не могут, сразу становятся безжизненными, схематичными носителями "тен-ден-ции". Так что, как известно из критических сочинений, лирический герой Достоевского всегда раздвоен, всегда в паре с кем-то образует диалог и бессмертный образ. Например: Раскольников - Свидригайлов в "Преступлении и навказании", Ставрогин - Игнат Лебядкин в "Бесах". Из этих пар мне интересен второй больше, чем первый. Мне кажется, что он "вторых" описывал и говорил за них без натуги, то, что сам о них в тот момент думал. Может быть, даже безответственно как-то говорил, не рассчитывая на то, что читателя нужно воспитывать, что "красота спасет мир", что они могут послужить кому-то примером для подражания...
А иногда даже просто баловался с образами, дурачился - как в случае с капитаном Лебядкиным. Дурачился, дурачился и добился того, что пьяница и хам Игнат заслонил своей живостью образ самого Ставрогина (князя). То, что князь вышел как-то бледноват, замечали издатели и редакторы "Бесов". И в качестве подпорок к образу печатали выдержки из "Записных книжек" Ф.М.Достоевского в конце книги под рубрикой "Материалы к роману "Бесы". Зато капитан Лебядкин лез изо всех щелей романа и заслонял задуманный автором Образ Русского Человека в лице князя Ставрогина. Лебядкин просто узурпировал Образ Русского Человека. То, что он незаконно и нагло пролез на страницы романа и соперничает с главным героем, домогаясь любви героини, все это результат того, что автор не мог справиться с нахальством вруна и самозванца - "безрукого" героя Севастопольской обороны.
Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната,
И вновь заплакал горькой мукой
О Севастополе безрукий.
Однако вы ему не верьте - он все врёт, да он и сам в этом признается - "Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий, но каковы же рифмы!"
Как и полагается романтическому герою, сначала он возненавидел предмет своего обожания. За то, что она ездит на коне. Но затем разразился следующим мадригалом:
Звезде-амазонке!

И порхает звезда на коне
В хороводе других амазонок;
Улыбается с лошади мне
Ари-сто-кратический ребенок.

И здесь Игнат опять врёт - не улыбалась она ему. Но он упоён своим творчеством и этого не замечает. "Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты не осёл! Бездельники, не понимают!"
В результате разных передряг он в разговоре со Ставрогиным (князем) признается, что написал одно стихотворение, "как Гоголь Последнюю Повесть, помните, еще он возвещал России, что она "выпелась" из груди его. Так и я, пропел и баста".
То, что, походя, Достоевский лягнул Гоголя - это дело естественное для Фёдора Михайловича. В "Селе Степанчиково" (как выяснил Юрий Тынянов) он вывел его в комическом образе Фомы Фомича и всё время не упускал случая, чтобы как-нибудь над несчастным Гоголем похихикать. Но "выпелось из груди" Игната снова враньё. Речь идёт о стихотворении "В случае если б она сломала ногу".
Краса красот сломала член,
И интересней вдвое стала,
И вдвое сделался влюблен,
Влюблённый уж немало.
Вот как он объясняет создание этого стихотворения Ставрогину:
"Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражён, проходя при встрече с наездницей, и задал материальный вопрос: "Что бы тогда было?" - то есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри, один поэт остался бы верен с раздавленным в груди сердцем. Николай Всеволодович! Даже вошь и та могла бы быть влюблена и той не запрещено законами".
Что для нас может быть интересно в такой цитате, исходя из темы обозначенной в заголовке статьи?
Первое, - просто поражает, как тонко чувствует "слово" и сопоставление слов Достоевский. В поэтической речи капитана Лебядкина сквозь "канцелярит" и "галантерейный" язык персонажа прорывается живая интонация. И именно благодаря нагромождению пошлостей, эклектическому соединению всех стилей речи, благодаря искусственности и вычурности языка Лебядкина, в которой кипит "толпа безъязыкая" слов, - смысл каждого отдельного слова стирается и остаётся поэтическое бредовое бормотание. Голое чувство. Сдаётся мне, в такого или другого рода "бормотании" видели поэтическую цель русские поэты XX века, и прежде всех Велемир Хлебников. Достоевский, болезненно воспринимая "красивости" языка, стыдясь их употребить в речи "от автора" или "от главного героя", наделяет такой "поэзией" речь отрицательного персонажа и становится свободным от эстетической и идеологической самоцензуры.
Второе, - как и полагается поэту, для Лебядкина мир реальности и фантазии равноценны, он их не разделяет. Жизнь в вымышленном мире для него интересна, содержательна и прекрасна. Он только заблуждается, что и для других она такая же интересная. Но другие и не нюхали этого поэтического мира, не могут его себе представить и считают Лебядкина сумасшедшим.
Достоевский открывает пушкинскую тему "Поэт и толпа".
Фёдор Михайлович очень любил Пушкина. И даже как-то сказал в юбилейном запале, что "Пушкин - это наше всё!" . Может быть, так оно и есть, не мне судить, но не кажется ли это вам похожим на произведение капитаном Лебядкиным самого себя в инфузорию, а Елизаветы Тушиной в Солнце? "Вы - богиня в древности, а я - ничто и догадался о беспредельности", - пишет он ей, объясняя своё послание в стихах. - "Смотрите как на стихи, но не более, ибо стихи всё-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью. Может ли солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, где их множество, если в микроскоп?" И вот какие стихи он ей послал:
Совершенству девицы Тушиной


О, как мила она,
Елизавета Тушина,
Когда с родственником на дамском седле летает,
И локон её с ветром играет,
Или когда с матерью в церкви падает ниц,
И зрится румянец благоговейных лиц!
Когда брачных и законных наслаждений желаю
И вслед ей, вместе с матерью, слезу посылаю.
Составил неучёный за спором.

Выдумав такой замечательный персонаж, Достоевский заставляет его и дальше произносить собственные стихи и афоризмы типа: "По-моему, Россия есть игра природы, не более!" или знаменитую басню "Таракан":
Жил на свете таракан,
Таракан от детства
И потом попал в стакан
Полный мухоедства.

Место занял таракан, -
Мухи возроптали:
Полон очень наш стакан,
К Юпитеру закричали.

Но пока у них шёл крик,
Подошёл Никифор,
Бла-го-роднейший старик...

- Тут у меня ещё не докончено, но всё равно, словами!
Никифор берёт стакан и, несмотря на крик, выплёскивает
в лохань всю комедию,
и мух и таракана, что давно надо было сделать.
Но, заметьте, - таракан не ропщет!"

Эту же тему с "тараканом, который не ропщет", через шестьдесят лет интерпретирует Николай Олейников, говоря о великом социальном эксперименте в России и безответственности народа и государства за зло, причинённое личности. А потом некий поэт Иртеньев интерпретирует и самого Николая Олейникова.
Похвала движению

По небу летят дирижабли,
По рельсам бегут поезда,
По синему морю корабли
Плывут неизвестно куда.

Движенье в природе играет
Большое значенье друзья,
Поскольку оно составляет
Основу всего бытия.

А если в основе движенья
Пройдешь ты товарищ, по мне,
То это свое положенье
Приму я достойно вполне.

И чувствуя вдавленной грудью
Тепло твоего каблука,
Я крикну: Да здравствуют люди!
Да будет их поступь легка!

Живет достоевская традиция абсурда в русской литературе!
А чего тут, - "Россия есть игра природы!" - и с неё взятки гладки. "Светлые личности", которые устроили этот эксперимент, ещё Достоевским были замечены и заклеймены. Он клеймил, сочиняя "дурацкие стихи ":
Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника.

Здравствуй, здравствуй гувернантка,
Вселись и торжествуй.
Ретроградка иль Жорж-Зандка,
Всё равно теперь ликуй!

Учишь ты детей сопливых
По-французски букварю
И подмигивать готова,
Чтобы взял, хоть понмарю!

Но в наш век реформ великих
Не возьмёт и пономарь;
Надо, барышня, "толиких",
Или снова за букварь.

Но теперь, когда пируя,
Мы собрали капитал,
И приданное, танцуя,
Шлём тебе из этих зал, -

Ретроградка иль Жорж-Зандка,
Всё равно теперь ликуй!
Ты с приданным гувернантка,
Плюй на всё и торжествуй!

В этом стихотворении все сразу узнают руку и стиль Игната Лебядкина. Он становится героем кульминационного "Праздника" и, в общем-то, затмевает Николая Ставрогина, которому, в конце концов, ничего не остаётся сделать, как передать Лебядкину свою роль, отведённую ему Достоевским - роль Истинно Русского человека. А сам он умирает, как житель швейцарского кантона Ури.
Как я уже говорил, Лебядкин по логике живого развития романа, вырвавшегося из-под пера писателя - романа, живущего собственной жизнью, узурпирует главный образ. Князю ничего не остаётся делать, как уехать из России и повеситься на чужбине. После него литературного потомства не осталось, зато после капитана Лебядкина взошла многочисленная поросль поэтов русского абсурда: Николай Олейников, Даниил Хармс, Александр Введенский и их последователи.

О ХИТРОСТЯХ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

- Зверь, именуемый кот! - кричал Насреддин, покраснев и приседая от натуги. - Находящийся в клетке! Он имеет четыре лапы! Четыре лапы с острыми когтями, подобными иглам!
... Он имеет жёлтые глаза, горящие в темноте подобно раскалённым угольям! Он издаёт звуки - противные, когда голоден, и приятные, когда сыт. Зверь, именуемый кот! Находящийся в клетке, в прочной, надёжной клетке! Каждый может его созерцать за два гроша без всякой для себя опасности! В прочной, надёжной клетке! Зверь, именуемый кот!

Одной из самых главных книг, которые, как говорится, учили меня жизни, была "Повесть о Ходже Насреддине". Ещё бы, ведь её написал бывший зэк, и про жизнь в СССР он знал не понаслышке, а испытал всё на своей шкуре. Вторая часть этой книги даже и написана в лагерях.
Случилось так, что своей профессией я избрал искусство интерпретации, то есть графического, пластического или живописного истолкования идей. Этому обучают в высших художественных заведениях. Лучшим в СССР, как я считаю, было бывшее училище барона Штиглица, то есть, в первой половине 60-х годов оно называлось - Ленинградское Высшее Художественно-промышленное училище имени В.И.Мухиной, ныне Академия Дизайна и Декоративных искусств. В зримых образах я учился истолковывать эстетические и этические идеи. Опыт и рекламные приемы Ходжи Насреддина мне пригодились как художнику, чтобы разрешить противоречия между требованиями советской идеологией и реальной жизнью.
Книга Соловьёва о Насреддине не грешила против жизненной правды даже в том, где могла бы несколько приукрасить её: прекрасная и героическая любовь Насреддина претерпевала метаморфозу. Если вся первая часть построена на том, как Насреддин вызволяет прекрасную Гюльджан из гарема султана, чтоб на ней жениться, как и полагается во всякой романтической истории, то во второй части Ходжа Насреддин уже смотрел на Гюльджан с грустной усмешкой: кто мог бы узнать в этой толстой крикливой тетке с лицом кирпичного цвета прежнюю романтическую девицу. И пресытившийся семейной жизнью Насреддин соображает - нельзя ли ему получить глоток свободы, отправив супругу хоть на какое-то время к её папаше, а самому удрать в путешествие за приключениями?
Да, эта книга жизнь не приукрашивала... И, тем не менее, учила нас принимать эту жизнь весело и с юмором.
Литература создаёт модель жизни. Советская литература создавала модель советской жизни. Наша жизнь, что там ни говори, всё-таки отражала и общечеловеческий цикл: люди в России так же рождались, учились, зарабатывали деньги, женились и умирали, как и во всём мире, - может, чуточку меньше зарабатывали, чаще разводились и раньше умирали. И, естественно, квартирный вопрос был главным для интеллигента, ибо возникала проблема: "Куда поместить книжки и диван, на котором их читать?"
Русская литература, в этом смысле, имела свои национальные особенности. Чтобы иностранцу или ребёнку понять нашу жизнь, требовался интерпретатор, переводчик с "советского" на общечеловеческий язык. Роль такого истолкователя брали на себя, прежде всего, официальные идеологи и газетчики. И они рассказывали всем, и нам в том числе, как нам хорошо и счастливо живётся сейчас, и как будет ещё лучше в будущем. Хочешь, не хочешь, а приходилось верить.
Помните анекдот про детский садик: "Дети, где самые лучшие детские садики? -В Советском Союзе. - Где самая вкусная манная каша? - В Советском Союзе. -Почему вы плачете, дети? - Хотим в Советский Союз.
С другой стороны, некоторым, и даже школьникам, в душу закрадывались сомнения, и они пытались что-то о своей жизни прочесть между строк в официальных изданиях. То есть, когда появился "Ходжа Насреддин", народ уже научился читать газету "Правда" между строк и стал шёпотом рассказывать анекдоты и толковать народные притчи без подсказок сверху. Ментальность русскоязычного человека изменилась. И до сих пор мы ищем везде "второй смысл", которому доверяем больше, чем прямой речи. В этом наша особенность и специфика восприятия.
Нам всю жизнь морочили голову всякими идеологическими приманками. Интеллигент, как известно, это тот человек, кто болеет за народ и при этом не очень образованный. Но бедный. Интеллигенты наши напоминают мне того бедняка из книги о Ходже Насреддине, который держал над жаровней с шашлыком свою лепёшку, чтобы она пропиталась запахом мяса. Тут-то и схватил его на месте преступления хозяин шашлыка и говорит: "Плати! Лепёшка пропиталась, - говорит, - моим запахом". И вот этот бедняга уже лезет в карман за последней копейкой - и правда, чужое брать нельзя.
А что же сделал мудрый Ходжа Насреддин, ценящий только конкретность, а запах считающий общественным достоянием? Он взял у бедняка его копейки и долго тряс над ухом хозяина шашлыка, а потом отдал их обратно бедняку вместе с лепёшкой. Так бы и нам чем-нибудь потрясти над ухом наглеца.

Где жизнь, а где фантазия?

"После того как мастер осушил второй стакан, его глаза стали живыми и осмысленными..." - это что, цитата из производственного романа про жизнь ПТУшников эпохи застоя? - Нет, это строка из романа "Мастер и Маргарита" нашего классика Михаила Булгакова. Это очень серьезный роман. Некоторые дамы обманувшись легкомысленной формой изложения игриво называют его "Мастерок и маргаритка" - и я с ними в корне не согласен.Это наивное понимание сути романа.
Сквозь роман проходят две линии страшно далеко отстоящие одна от другой, но дамы замечают только ту, которая про любовь. А там где про "тяжелое", про крестный путь художника, - это дамам меньше интересно, хотя написано, как они утверждают, увлекательно.
Некоторые могут усмотреть в моем отношении к мнению "дам" неуважение к женщине вообще. Это не так. Хочу внести ясность - когда я говорю "дамы", то я имею в виду такую точку зрения, когда, говоря по научному, истолкованию подвергается не вся целостность художественного произведения, а какая-то несущественная частность. Этот женственный подход может проявляться не только у какой-нибудь мадам, но и у довольно здоровенного мужика. Речь идет об особом складе ума и ментальности. Вот один пример. - Известный русский философ Бердяев назвал свою статью о литераторе Василии Розанове так - "О вечно бабьем в русской душе". Бердяев усматривал в В. В. Розанове то "бабье", что присуще не только ему, но и всякому русскому.
- Интересно, что конкретно бабьего увидел Бердяев в русской душе?
- Четыре признака "бабьего" усмотрел Бердяев в русской душе: природность, животность, стремление сохранить и беспринципность. Вот опираясь на это мнение философа, я и конструирую образ некоей абстрактной "Дамы". Согласитесь, простите за выражение, не "бабой" же ее называть, правда. Это, как говорится, чистой воды абстракция и эта, извините еще раз за выражение, "абстракция" нужна мне для того, чтобы выявить поверхностную точку зрения на сей прекрасный роман. Это вам не какая-нибудь сатира или злопыхательство.
Возвратимся к началу. Таким образом, вынутую из текста романа Булгакова фразу о том, как оживился мастер, выпив второй стакан, можно понять двусмысленно и обвинить автора в пристрастии к алкоголю. Поводов для такой интерпретации автор дает более чем достаточно. У него чуть ли не на каждой странице пьют то водку, то коньяк, то предлагают дамам чистый, неразбавленный спирт, то кровь пьют из черепа Берлиоза, то какое-то вино из черной бутылки - что-то типа бормотухи со смертельным исходом. Кот Бегемот даже бензин пьет из горла примуса. Правда, нужно честно сказать, что начинают пить с газировки. Если помните, в первой главе романа "в час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах". Причем, газировка была отвратительно теплая, и после нее сразу же литераторы Берлиоз и Бездомный начали икать. А вот после алкогольных напитков, в изобилии пьющихся в романе, все только удовлетворенно крякали и тут же, не закусывая, спешили налить по второй. И из этих предпочтений автора, то есть исходя из того, что алкоголь гораздо приятнее пьется, чем теплая вода, - любитель читать между строк может сделать вывод, что автор - алкоголик. Такая, с позволения сказать, расшифровка как раз и говорит о нецелостном истолковании текста. Выдергивать отдельные строчки и считать их выражением какого-то смысла, по крайней мере, наивно. Чаще всего этим пользуются для того, чтобы провести тенденциозную точку зрения. Именно об этом веду я свою речь.
Читающий человек прост и доверчив. Иногда простодушные читатели романов относятся к героям примитивно реалистически, воспринимая их не как художественные образы, а как живых людей. Весь смысл романа они сводят к сумме положительных и отрицательных черт персонажей.Этот буквализм и однозначность восприятия особенно видны при восприятии этими чудаками кино или телесериалов. Они так лучше переживают. Вспомните, как в темноте кинозала дети громким шепотом спрашивают родителей: "А эта тетя плохая?" "А этот дядя хороший?". Простодушные взрослые любители театра и кино недалеко от детей ушли - им нравится отождествлять живого человека и его театральный образ. Булгаков это хорошо знал по своей работе в театре.Сам он прекрасно чувствовал разницу и определял границу между жизнью и искусством. Так же четко разделяет он свою работу - на ту, которую он делает для хлеба насущного и ту литературную деятельность, которую считает своим призванием. Так же и персонажи у него подразделяются на тех, кому он доверяет говорить "от своего имени", и тех отрицательных типов, чье слово для него чуждо. Он отчуждает свою речь от их языка. Этот новый язык с дурацкими аббревиатурами и неологизмами "режет ухо" Булгакова, представляется ему отвратительным. Такой язык становится средством характеристики персонажей. И если персонаж переходит из "плохих в хорошие", то его язык соответственно меняется. Вспомните и сравните, например, как говорит Иванушка Бездомный в начале романа и как изменяется его лексика в конце, когда бесшабашный поэт Бездомный "исчезает", а вместо него возникает страдающий бессонницей сотрудник Института истории и философии Иван Николаевич Понырев.
Булгаков не прощает обид. Как сильно он ненавидит критика Латунского! Прототипом его является реально существовавший критик Литовский, писавший под псевдонимом "Уриель". Жена Булгакова, Елена Сергеевна, этого Литовского в своих дневниках иначе, чем "мерзавцем", не называет, и именно поэтому героиня романа Маргарита устраивает разгром с последующим потопом в квартире критика.
Мало она ему врезала, мерзавцу, нужно было больше!Этот Литовский -Латунский оказался таким несгибаемым подонком, что был беспощаден к Булгакову даже после смерти писателя. Я думаю, что он просто делал на критике Булгакова свои иудины деньги. В 1958 году, все еще не успокоившись, он поливал соцреалистическими помоями:" Произведения Булгакова, начиная от его откровенно контрреволюционной прозы - "Дьяволиада", "Роковые яйца" - и кончая "Мольером", занимают место не в художественной, а в политической истории нашей страны, как наиболее яркое и выразительное проявление внутренней эмиграции, хорошо известной под именем "булгаковщины". Надо думать, что термин "булгаковщина" он сам и придумал еще в 30-е годы, и с тех пор кормился около этого имени, как стервятник. Так что, правильно Маргарита сделала погром. Правда, я, лично, согласен со словами Воланда: "А зачем же было самой-то трудиться!" - черти сделали бы это все гораздо профессиональней. Так ему, паразиту, и надо!
Если отношение автора к людям определяется достаточно однозначно, мы сразу разбираемся, где "хороший", а где "плохой" персонаж, то с нечистой силой дело обстоит сложнее. Их так просто за рога не ухватишь. У меня такое впечатление, что темные силы ада принимают в судьбе мастера и его романа большее участие, чем литературная общественность. Таким образом, Булгаков, пробуждая симпатии "Мастера" и к "Мастеру", предлагает самому читателю расставить оценки "хороший-плохой" в отношении к тому или иному. В том-то и состоит искусство Мастера, что он может заставить нас смотреть на жизнь в романе своими глазами, любить и ненавидеть тех, кого сам любит или ненавидит.
Роман, как известно, имеет два плана - фантасмагорически-бытовой и второй, который можно условно назвать "историческим". Эта двуплановость формально разделяет роман достаточно четко, но сюжетно обе линии переплетаются . Заметим, однако, что сам Михаил Афанасьевич Булгаков чрезвычайно настойчиво пытается сделать так, чтобы связать оба плана: "Продавец в чистом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим ножом, очень похожим на нож украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру." Эта путаница Булгакову нужна для того, чтобы читатель все время был как бы "свидетелем", чтобы он все время находился внутри картины нарисованной нам автором. И что характерно, чем ближе к концу, тем более оба плана связываются. Дело доходит до того, что один из древних "исторических" персонажей возникает в "бытовой" реальности, материализуясь из стены на крыше Пашкова дома - это все тот же Левий Матвей.
Булгаков настаивает на такой точке зрения, при которой человек находится внутри исторического процесса. Человек играет свою роль в этой всемирно-исторической драме, и жизнь его приобретает какой-то другой, непреходящий смысл. Этот смысл вплетается в общечеловеческую культурную традицию. В основе ее - память о прошлом.
Многие писатели считают личную тему судьбы художника делом сугубо интимным и неинтересным широкому читателю. У Булгакова - наоборот. Форма повествования от безличного автора для него невозможна. Он прямо-таки сводит свои личные счеты со всеми этими критиками Латунскими, Аннушками с бидонами, литераторами типа Берлиоза. Ясное дело, что Булгаков о чем-то предпочитал не говорить прямо в своем романе. Что-то важное замалчивал. Но вряд ли он замалчивал свои взгляды... Он открыто писал Сталину: "На широком поле словесности российской в СССР я был один - единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе. Злобы я не имею, но я очень устал..." Свою авторскую позицию он выстраивал вопреки расхожим правилам и шаблонам. Он чувствовал себя не в стае гончих собак, а наоборот, - гонимым этой стаей, одиноким волком, у которого могла быть одна награда - покой.

БЕДОЛАГА ЧЕХОВ

Довольно-таки дурацкий отрезок истории достался нашему поколению. У предыдущих - героическая отечественная война, у еще более предыдущего поколения - революция. Все эти люди уже оставили свои исключительно интересные наблюдения и заметки об Эпохе Потрясений и Катаклизмов. А нам только "клизмы", извините за выражение, оставили. Какие-то серенькие сумерки великой России и жиденькие эмигрантские рассветы. Конец ХХ века, одним словом. Предыдущие жили в свое удовольствие, а мы за них итоги подводим.
Вот и Чехов жил в конце прошлого века, и все про него говорили: "Певец сумерек, певец сумерек..." "Упаднические настроения, то, да сё". Но его всё-таки читали и знали его творчество.
Чехов много сделал для русской словесности. Считается, что он был прогрессивным писателем, но современники воспринимали его односторонне. Дескать, он боролся за справедливость, а его в юмористах числили и, заодно, в пессимистах.
"- Меня, ведь, женщины не любят... Меня все считают насмешником, юмористом, а это не верно... - не раз говорил мне Антон Павлович."- Вспоминал художник Константин Коровин жалобы Антона Павловича.
Тем не менее, Чехов считается новатором. Он выдвинул и осуществил новый подход к построению драматического произведения, который звучал так: "Сюжет должен быть нов, а фабула - отсутствовать". Этот лозунг подхватили на "ура". До сих пор советские кинематографисты, строят свои фильмы по этому принципу.
Чехов дружил с Левитаном. Тот в своей живописи искал "настроения", так же, как и Антон Павлович в драме. А вот третий их друг - студент, Константин Коровин, имел более жизнерадостный характер, любил оперу, театр и писал энергичные декорации и картины. И, судя по его воспоминаниям, очень сочувствовал лирической грусти друзей: Исаака и Антона. Потому что, как и они, тоже понимал, что "мыслить" вещь это не то же, что "чувствовать" её.
Про какого-нибудь выдающегося художника конца ХIХ века, про Левитана или Сурикова говорили, что они "переживают свою тему". То есть, они сначала получали сильную эмоциональную встряску от самых обычных, на наш взгляд, вещей, а потом подыскивали для этого прочувствованного эффекта какую-нибудь тему в истории России. Вот, например, известно, что, увидев на белом снегу черную ворону, Суриков был так эмоционально потрясен, что сразу вспомнил про боярыню Морозову, которую везли на расправу. Про Левитана и говорить нечего, как увидит родную русскую берёзку, так сразу плачет. Ну и, конечно, потом рисует что-нибудь выдающееся - "Золотую осень", "Осень в Сокольниках" и т. д. А Валентин Серов очень животных любил: увидит шпица или мопсика какого и с большой симпатией его нарисует. А сбоку пририсует его высокопоставленную хозяйку - вот и портрет готов. Большие тысячи получал! Сейчас так не умеют.
Да, метод создания картин становился другим. Чувство делало саму вещь - рассудок создавал лишь копию, тень вещи. Поэтому и в прозе и в поэзии тенденциозность отступала. Раньше ведь как было: получает поэт или писатель социальный заказ - нужно отозваться на народные страдания в понятной народу форме. Заказ на какую-то важную тему художник мог сделать себе сам, а могло потребовать общество в лице критика Стасова. И художник изо всех сил пытается загореться темой мировой скорби и создать шедевр всех времён и народов. У некоторых получалось. У некоторых нет. Тут был важен дар перевоплощения, дар преображения художника в то существо, которое он изображает.
Новый метод в поэзии формулировался так: "для зазвучавшего в груди размера, для зачаровавшей поэта рифмы он начинает искать подобающе глубокую мысль." Говорили: "Рифма рождает мысль!" И были правы. Так что в дилемме "мысль или чувство" на рубеже веков побеждало, конечно, чувство. А зритель сам должен был теперь шевелить мозгами, чтобы облечь своё сопереживание в какие-нибудь подходящие к случаю мысли. Его на это провоцировали писатели и художники - вовлекали зрителя в процесс искусства.
Но всё-таки, почему Чехов горестно вздыхал и плакал в жилетку Константину Коровину, что его женщины не любят? Да потому, что женский пол, как правило, любит определённость, и шуток в серьёзных вопросах не понимает. "Любишь, - Тогда женись". А "чуйства" - это нечто неопределённое, а когда сдобрено иронией и шуточками - то подозрительно опасное. И Чехов изо всех сил пытался сдержаться от иронии, но ничего у него не получалось. Вот он и загрустил. Отсюда и пессимизм. Кроме того, чахотка у него. И геморрой. Тоже не фунт изюму. В общем бедолага был Чехов. Но очень хорошо выразил своё время и пользовался уважением у современников и пользуется у потомков. Его даже в академики избрали.
Правда, людей он не очень любил, и если сочувствовал им, то с грустью.
- Я предлагаю для удобства поделить всё человечество на две категории: "гуманистов" и "собачников". Так вот, судя по рассказу Чехова "Каштанка", а также потому, что он имел двух такс, которые назывались "Бром" и "Хина", он, безусловно, был "собачником", а не "гуманистом". А щенков этих подарил ему издатель и редактор юмористического журнала "Осколки" Н.А.Лейкин, - тоже большой "собачник". Может быть есть какая-то закономерность в том, что люди, склонные к сатире и юмору, а как правило это хорошие люди, больше любят собак, чем людей. Гуманисты любят людей и поэтому гуманисты устраивают всяческие революции, чтобы одним людям лучше жилось, а другим, которым хорошо - стало хуже. А собачники любят всех собак, но свою собственную больше всех. Я правильно излагаю? Кто-то сказал: "Чем больше я узнаю людей, тем мне милее животные". Или что-то в этом духе. Да, сказать вам почему Чехова девушки не любят?
- Потому, что шутки любил шутить. Недаром ещё Козьма Прутков говорил: "Шутки с дамами - глупы и неприличны".
Надо сказать прямо, что когда Чехов начинал писать под псевдонимом "Антоша Чехонте", то он сотрудничал, мягко выражаясь, в "малой" прессе - легкомысленные иллюстрированные юмористические журнальчики с виньетками на сомнительные темы. Настоящие писатели: Лев Толстой, Тургенев, Фет, Гончаров - они не для денег писали. Они были помещиками и сотрудничали в "толстых" журналах. А "мелкая пресса" - это богема всякая, разночинцы и студенты, которые шутя и балагуря, зарабатывали на кусок хлеба и рюмку водки. И в редакциях "Будильника", "Стрекозы" или "Зрителя" с ними не церемонились. Нравы были простые: хозяин сам платил "работнику", вынимая деньги из конторки, если они там были. Или убегал через чёрный ход, если денег в этот момент не было. Иногда расплачивались мебелью, одеждой, короче, "натурой". Редакторы вели себя по-свойски, нос не задирали, любили попариться в бане вместе с сотрудниками, а деловые разговоры зачастую велись не в тесных помещениях редакций, а в трактире за кружкой пива. В Питере они облюбовали трактир "Капернаум" в "низочке" на Владимирском проспекте. Но Чехов в Москве жил и в Питере бывал наездами. Подённая работа для лейкинских "Осколков" включала в себя не только еженедельное писание рассказов на ограниченное количество строк, но также сочинение "тем" для рисунков. Если же рисунки были "захерены" цензурой, - что случалось довольно часто, - то денег за "темы" не платили. Но что хорошо - "качество продукции" лежало целиком на совести художника и писателя. И, смею вас заверить, у них по этому поводу комплексов неполноценности не возникало.

"Сочинители подписей и мёртвые не имут срама" - откровенничал А.П.Чехов в письме к своему издателю, - я умею сочинять подписи, но как, - В компании... Лежишь этак на диване в благородном подпитии, мелешь с приятелями чепуху, на, глядь! и взбредёт что-нибудь в голову... Способен также развивать чужие темы, если таковые есть".
Этот метод творчества мне, как и каждому, очень симпатичен. Лежи себе и записывай дружеские побрехушки и каламбуры.
Но, возвращаясь к вашим вопросам, скажу: дамам это бы вряд ли понравилось, так как дамы к литературе относятся, в основном, серьёзно. А Чехов с детства не умел за девушками ухаживать. Вот что пишет его родной брат Михаил: "Ираида была первой любовью будущего писателя. Но любовь эта проходила как-то странно: они вечно ссорились, говорили друг другу колкости, и можно было подумать со стороны, что четырнадцатилетний Антоша был плохо воспитан. Так, например, когда в одно из воскресений Ираида выходила из своего флигелька в церковь, нарядная как бабочка, и проходила мимо Антона, он схватил, валявшийся на земле, мешок из-под древесного угля и ударил им её по соломенной шляпке. Пыль пошла, как чёрное облако". - Вот тебе и будущий "певец сумерек"! Ну и ну! А ведь ещё великий пророк и гений русской литературы Лев Толстой говорил про Чехова, что он "тонкий и деликатный как девушка". И плакал над его рассказом "Душечка". А на самом-то деле, вот что выявляется в его биографии! И это бедное существо - Ираида была так наивна, что написала в саду на заборе какие-то трогательные стишки. Маленький Антон Павлович ей тут же ответил зубодробительной критикой:

О, поэт заборный в юбке,
Оботри себе ты губки.
Чем стихи тебе писать,
Лучше в куколки играть.
А потом, через десять лет, он ещё жалуется, что его девушки не любят, что его насмешником считают... А, на мой взгляд, что заслужил, то и получай. Будешь знать, как насмехаться! Ну и время тогда такое было, конец XIX века, подводили неутешительные итоги столетия, ожидали возмездия со стороны крестьянства и рабочего класса и т.д. и т.п. А сейчас, конечно, всё другое и ничего этого нет. Но и новых Чеховых тоже не видать. Так что, всего вам доброго в XXI веке. Мы ещё увидим небо в алмазах.

ЮМОР ЛЕРМОНТОВА

В лермонтовские времена в коробку с конфетами клали бумажки со стихами. Мне нравится такой: "Когда мы на любовь меняем свой покой, то, чудно ли, что в ней утехи никакой?"

Как-то наткнулся я на заголовок одной статьи и очень удивился его абсурдности. Ну, то есть совершенно неправильный заголовок! Он звучал так "Юмор Лермонтова". Я и автора забыл, хоть помню, что это заслуженный в русской словесности человек - других не читаю. Но заголовок заставил ломать голову, тем боле, что статье про юмор практически ничего не было - да и откуда у Лермонтова ему взяться! Иронии, сарказма и ехидных двусмысленностей - этого у Михаила Юрьевича сколько угодно, а вот юмор... Юмор раскрывает человека, а за иронией, за иронической маской - скрываются. Пытаются скрыть то, что людей обижает. Он ведь и погиб из-за своего злого языка: и царь его возненавидел, и Мартынов убил. А юмористы, как правило, умирают собственной смертью. А Лермонтов даже сатир никаких не писал, только эротику. Он еще в юности в кавалерийской школе для друзей писал всякие скабрезные стишки под псевдонимом "Гр. Диарбекир", типа: "Не води так томно оком, Круглой жопой не верти..." Это стихотворение он посвятил Тизенгаузену. И это даже не эпиграмма. Он эпиграммы почти не писал. Только когда совсем мальчиком был. И не конкретно, а вообще. Вот одна, написанная пятнадцатилетним мальчиком Мишей Лермонтовым под названием "Глупой красавице":

Амур спросил меня однажды,
Хочу ль испить его вина, -
Я не имел в то время жажды,
Но выпил кубок весь до дна.
Теперь желал бы я напрасно
Смочить горящие уста,
Затем, что чаша влаги страстной,
Как голова твоя пуста.
Ну, и где же здесь юмор? Обзывается, как и всякий мальчишка, и всё.
Правда, через год пишет более удачную. Князь Пётр Вяземский, один из самых заядлых танцоров того времени, подозревал, что это про него:
Вы не знавали князь Петра;
Танцует, пишет он порою,
От ног его и от пера
Московским дурам нет покою;
Ему устать бы уж пора,
Ногами - но не головою.
Укоряет адресата в том, что он уже, мол, старый и пора бы поумнеть. Это, собственно, наиболее остроумная его эпиграмма.
Его однокашник пишет в своих воспоминаниях: "В юнкерской школе Лермонтов был хорош со всеми товарищами, хотя некоторые из них не очень любили его за то, что он преследовал их своими остротами и насмешками за все ложное, натянутое и неестественное, чего никак не мог переносить". Грушницкий был именно такой и поэтому Лермонтов его и вывел в "Княжне Мэри". У них в школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров издавался рукописный журнал с невинным названием "Школьная заря". Лермонтов там рисовал карикатуры и писал скабрезные стишки из жизни школьников-педорастов. Очень живо описывал эротические сценки, но смех при этом у читателей был не юмористический, а тот, что называется "жеребячий". Вроде того, какой бывает у подростков, когда они видят и слышат какую-нибудь "порнуху". Чисто возрастное явление.
В этом журнале и были помещены стихи Лермонтова, вызывавшие смех и шутки юнкеров: "Ода к нужнику", "Тизенгаузену", "Уланша", "Праздник в Петергофе" и т.д. Вот тут-то и начинался его путь к успеху и всероссийской славе.
А в наше время путь к всенародной славе Высоцкого шел через блатные песни и пародии на них. И когда Высоцкого запели и стали слушать везде: от Магадана до Калининграда, от тюремных нар до дачи членов Политбюро, вот тогда и мог Владимир Семенович писать песни о подводниках, туристах и альпинистах. Тем более, жена француженка. Ему теперь верили, как своему, и слушали все.
Во времена Лермонтова механизм успеха был тот же, только жанры другие. К тому времени, когда в списках стало ходить стихотворение "На смерть поэта" доверие к поэтическому таланту Лермонтова у публики уже было приобретено. Отсюда такой резонанс и дальнейшие повороты судьбы. Тем более дочь царя обидел...
Что еще я могу вспомнить смешного у Лермонтова? Ну, есть у него "Тамбовская казначейша" - подражание Пушкину, а также несколько ехидных строчек в драме "Маскарад". Вот, практически, и всё из этого жанра. Маловато, чтоб поддержать репутацию желчного и злого поэта. Поэт как раз он тонкий, грустный и романтический, Байрону подражал. Но мне больше нравится его проза. Он к литературе относился очень серьёзно, бескорыстно и трепетно. И в бессмертном "Герое нашего времени", он скорее себя выразил, чем кого-то другого. И вообще, его занимал, прежде всего, он сам, а не другие люди или окружающая среда. Это только разночинцы кричали: "Среда нас заела! Среда заела, поэтому мы такие плохие". На других собственные грехи сваливали. А Лермонтов не такой был. Он сам кого хочешь, мог заесть. Но не через литературный талант.
А вот как человек он был, наверное, далеко не сахар.
И эта его язвительность и меланхолия видны в прозе. "Княжна Мэри" не просто прозаическое произведение - это психологическая драма, вершина русской романтики. Во всяком случае, я с детства ею был потрясён. Больше того, эта повесть определила на долгие годы мой взгляд на мир. Ой, как я ненавидел Грушницкого и презирал драгунских капитанов! Я бы их всех пострелял к чёртовой матери!
Но особенно мне нравились разговоры Печорина с доктором Вернером и их насмешки над обществом, собравшемся в Пятигорске и Кисловодске. Они очень охотно иронизировали над другими, а также над собой. И из любви к искусству морочили даже друг другу голову, занимались тем, что мы сейчас называем "поливом", но "посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, (...) мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим вечером". То есть, говоря на современном сленге - "они стебались". Или "поливали". Эта привычка сохранилась у гвардейских офицеров надолго и именно такому таланту графа Алексея Константиновича Толстого обязан своим возникновением знаменитый литературный герой Козьма Прутков. Сидели они вместе с Жемчужниковым в палатке на военных сборах и от скуки иронизировали над собой. И "поливали". Вычитают, скажем, у Гегеля какую-нибудь сентенцию и доведут её до абсурда. Вот и появляется очередной афоризм Козьмы Пруткова.
Все умные люди иронизируют над собой, а дураки пыжатся и надувают щёки.
Лермонтов, и соответственно Печорин, были умными людьми. С удовольствием иронизируя над собой, Печорин по отношению к другим саркастичен. Иногда даже даёт совершенно уничтожающую оценку: "Грушницкий слывёт отличным храбрецом; я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.."Но чаще всё-таки он разыгрывает бедолагу Грушницкого, который так влюблён, что ничего не замечает, как токующий глухарь: "Я уверен, продолжал я, - что княжна в тебя уж влюблена. Он покраснел до ушей и надулся.
- У тебя всё шутки! - сказал он, показывая будто сердится: - во-первых, она меня ещё так мало знает...
- Женщины любят только тех, которых не знают".

Одной этой фразой Печорин, иронизируя над Грушницким, убивает надежды на любовь у каждого скептически мыслящего. Но только не у того, кто занят целую жизнь одним собою, чья цель - сделаться героем романа. И кто натянут - тот неестественен и смешон в амплуа героя.
Доктор Вернер тоже подмечает смешное в людях и словах: "Она мне объявила, что её дочь невинна, как голубь. Какое мне дело? ... Я хотел ей отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого не скажу!"
И ещё он иронически отмечает про московских барышень, которые читают "по-английски и знают алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в учёность, и хорошо делают, право! Наши мужчины так нелюбезны вообще, что с ними кокетничать для умной женщины несносно".
К женщине нужно всегда подходить в маске и именно в такой, какой она хочет. Примеров у Лермонтова достаточно. Он считает - женщину нужно сначала разозлить, чтобы ненавидела, а потом показаться ей таким, каким она тебя хочет видеть.
Нужно сыграть романтического принца.
Ведь все женщины или Золушки, или спящие красавицы. Княжна Мэри, например. Она Печорина полюбила за то, что он красиво на коне ездил и был в маске разочарованного жизнью "лишнего" человека.
Он её обидел сначала. Она обратила на него внимание и стала ненавидеть обидчика. Проснулось в ней какое-то чувство. А потом демонический Печорин девушку приласкал. И она тогда растаяла и попалась в сети греха и сладострастья.
Лермонтов любит парадоксы, а они, как известно, являются признаком романтической иронии. И какой же, скажите, пожалуйста, романтический гений обходится без иронии. Нет таких примеров в мировой романтической литературе. Так что маска Лермонтова имеет ироническую улыбку.
Лермонтов подразумевает одно, а выражает словами другое. Он, таким образом, проявляет язвительную и едкую насмешку над изображаемым человеческим характером. Это называется сарказмом. В буквальном переводе с греческого - "рву мясо".
Юмор - это более широкое и добродушное понятие. Юморист говорит о серьёзных или несерьёзных вещах, но в смешной форме.
Другое дело ирония. В иронии или в сарказме, насмешка скрыта. И Лермонтов большой мастер такой скрытой, "подколодной" ехидности. А юмора у Лермонтова никакого нет в произведениях. И не ищите!
Хотя "чувства юмора" - хоть отбавляй.
Отсюда такой у него трагический конец. И ведь как он жизнь любил, лошадей, красоту природы. Невыразимо!
Но ироническую маску не снял даже перед лицом смерти
- Всё это романтические бредни, - возражает мне скептик. - На самом деле Лермонтов был маленький злобный кривоногий женоненавистник. И вообще, может быть, его и на свете не было, а гвардейские офицеры его придумали от безделья. Как Козьму Пруткова.


НАВЕРХ


В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги