Baraban.Com BARABAN.COM Top 25 Link Exchange


В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги

Б Е Г Е М О Т


СОДЕРЖАНИЕ:
 «Саламандра», ТУПЕЙНОЕ ХУДОЖЕСТВО, РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ,
РАССКАЗ О ЛЮБВИ В ЭПОХУ РАЗЛОЖЕНИЯ, ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ
Новые Статьи!!!:
ОХОТА НА КРУПНЫХ, ПРОХИНДЕЙ СУНДЕЕВ, ПРО ЧЕСТОЛЮБИВОГО ДВОРНИКА,



ОХОТА НА КРУПНЫХ

Если подерутся двое мужчин между собою, и подойдет жена одного,
чтобы высвободить мужа своего из руки бьющего его, и протянет руку свою,
и схватит того за срамные части его, То отсеки руку её.
Да не сжалится око твое.

- Тора. Стр.256

Интересный почин.

Одна моя бывшая родственница рассказала мне про интересный почин русских дам из Голливуда. Они, разумеется, не с всемирной киностудии, а просто живут в той части Лос-Анджелеса, которая так называется, Голливуд. В Калифорнии вообще-то много русских эмигрантов, так как климат замечательный. Из Москвы и из Ленинграда есть дамы, а среди них большой процент интеллигентных, то есть тех, кто любит читать книги и смотреть кино. Все они, конечно, в молодости были хорошенькими и участвовали в богемных тусовках. «Мы, несмотря на возраст, живём интересной, наполненной жизнью – говорила за праздничным столом экс-родственница, - мы проводим семинары, и симпозиумы на тему кто с кем был знаком. Женщины стараются ввести свои бывшие знакомства со знаменитостями, (некоторые грубо называют это – «амурные похождения») в научный обиход, придав им исторический характер. Они рассказывают свои впечатления и подробности общения с талантливыми людьми. При этом отношения с великими мужчинами, даже, когда те ещё не были великими, были исключительно, исключительно духовными. Конечно, для этого семинара нужен досуг, определённый жизненный опыт и соответствующая аудитория дам. Мужиков мы туда не пускаем. Если мужика туда пустить, то он всю гармонию и соразмерность докладов о духовной миссии женщин своими ехидными подковырками сведёт «на нет». Всё «о великих» они излагают друг другу ежемесячно на симпозиумах, причем исторически достоверно и убедительно, а не лицемерно и ханжески выпячивая собственную роль в успехах мужиков. Наиболее удачливые мемуаристки находят издателей вроде Игоря Ефимова и других, кто чует спрос массовых читателей. Материальный интерес в сочетании с духовным развитием не исключается, а даже уважается. Экс-родственница хвастается успехами знакомых дам, независимо от местожительства: «Некоторые доклады наших дам даже издаются. Моя подружка Люська Штерн из Нью-Йорка уже второе издание воспоминаний о Бродском выпускает!» А те, кто не смог эмигрировать даже организовали в Петербурге издательство, которое так и назвали «Симпозиум».
Ничего себе, дело ширится, почин подхвачен, уже до Ню Йорка и Сан-Франциско дошло. - Бывшая дальняя родственница была здесь на прошлой неделе, так как в Сан Франциск дамы прослышали про эти семинары, заинтересовались лекциями и предложили ей выступить среди них. Нужно ожидать появление мемуаров в Сан-Франциско от местных Ирок и Милок. Этих около художественных дамочек почему-то больше Иринами зовут, и чтобы их различать их называли по фамилии художника, при котором они в данный момент находились: Ирка Юрки Жарких, Ирка Бастиана, Ирка Кокина, и так далее.
Здесь в Калифорнии их тоже хватает. Но там, в России они более органичны. Там они темнили, динамили и создавали атмосферу достоевщины. Переходили от одного художника к другому, иногда вместе с мастерской, как кошки. А рядом с художником дама получает другой статус и все её глупости и истерики – признак богемы. Но настоящие художники ведь на искусстве «женятся», о «вечности» размышляют, а тетки просто полезные существа. Для художника Мюзетты и Мими очень удобны: за моделью не нужно бегать, всё под боком - хоть «девушка с веслом», хоть «родина-мать», хоть «передовица труда».
И вот, многие из сайгонских Мюзетт и оставшихся в живых Мими, переехали в Америку. На ПМЖ они взяли, везя, как нетленные ценности, свои воспоминания о бурной молодости и удачных замужествах.
Нет, что ни говори, а дамы эти в плане социальной активности просто молодцы. - Некоторые уныло мужьям борщ варят и внукам сопли утирают, а здесь жизнь кипит: «семинары, симпозиумы, доклады, диспуты, коллоквиумы, научный подход к событиям частной жизни. Житейские события становятся литературным фактом, поцелуи в парадняке – поэтическим событием, рядовая «наездница матраса», если спросить её:
- «Ты ль Данту диктовала страницы «Ада»,
- Отвечает: «Да!»

Свидетель «запел»


Пришел в одну эмигрантскую газету, а у них вырезан Довлатов, Баталов и кто-то ещё и пришпилен к доске объявлений над столом редактора. Я спрашиваю сотрудницу: «Вы их любите, что ли? Вот, например, Довлатова, некоторые считают вруном. Его друг, Сергей Уфлянд, говорил, что в Ленинграде были три самых главных вруна: отец Бродского, поэт Рейн и Сергей Довлатов». - Она так едко на меня посмотрела, как блокадница на иногороднего, и отвечает: «Мы их всех любим. А Довлатова, я вообще, может быть, с детства знала». Глянул я на неё, наоборот, доброжелательно, чтоб установить контакт и говорю: «Да, - говорю, ну, для того, чтобы выразить доверие её словам, - вы, должно быть, могли его даже на руках держать, когда он был маленький». – А она обиделась. За что? И вообще, что она имела ввиду, когда сказала, что знала Довлатова?
Вообще, с дамами Довлатова полный абзац.
Его бывшая самая первая жена-филолог, с которой он прожил то ли год, то ли полтора до армии, обвиняет Довлатова в литературном вранье и развенчивает его имидж писателя. Её книга вышла в том самом издательстве «Симпозиум». В жизни, - пишет она в своей книге, - он был не такой, он только притворялся хорошим, добрым и сильным в своих рассказах. А на самом деле, всё наоборот, не он, а она была доброй, талантливой и красивой, и она заслуживает литературной славы, а не он, который её творчески обокрал.
Книга называется «Когда случалось петь СД и мне». Как говорят в ментовке «Свидетель запел» – то есть свидетель начал выдавать товарищей. Вот и Асю Пекуровскую жизнь заставила запеть: нужда песенки поёт, старость надвигается, а кругом подружки, вроде Люськи Штерн, мемуары выпускают о дружбе и любви с писателями – просто озолотились.
А чем она хуже? Почему не попробовать, тем более полу филологу.
Главное подойти к этому методологически верно.
Метод таких воспоминаний простой: сначала нужно всю конкретность развеществить, перевести все факты в литературно-условное пространство и время. К примеру, приплести какого-нибудь литературного повесу из глубины веков, из начала 19 века: «Конечно, тут следует принять в расчет, что у Довлатова если и было какое ни на есть ремесло, то оно было такое, какого у того повесы как раз не было. Не исключено, что у Довлатова ремесла как такового ещё не было, чем он весьма и весьма отличался от повесы, у которого ремесла не было вовсе, то есть, не было другим макаром». Вся эта тавтология и попытки стилизации смурной речи классиков призваны сбить читателя с панталыку, а затем утвердить в сознании читателя отсутствие профессионализма у Довлатова и наоборот, присутствие оного у Пекуровской. Однако, развеществлять лучше в духе Шахерезады из 1001 ночи, что-нибудь «перенеся на камертонных вилках слуха». А затем, залезая на «частокол могильного забвения», засветив «маяк надежды, мстительно построенный в башне своего убежища», «с нерадивой сноровкой» нужно снова всё овеществлять, опираясь на легенды, почерпнутые из воспоминаний и якобы конфиденциальных писем подружек. Она сама описывает механизм создания легенд: «Легенда тем и отличается от документа, что сохраняется она за счет создания других легенд».
Она вещает в стиле Шехерезады о том, как у коварного Довлатова «в числе возможных планов была мысль обнести подробности женитьбы частоколом могильного забвения». И она этот частокол словесно порушила. Однако, вместо того, чтобы говорить о «частоколах могильного забвения», не лучше ли было поместить в книге хотя бы несколько фотографий, которые бы удостоверяли факт женитьбы, сходства якобы дочери с отцом, дружескую пирушку молодых писателей или на худой конец, фото, удостоверяющие то, что Пекуровская была красива в студенческие годы. Фотография, как ни верти, а всё же документ для мемуаров нелишний и разрушающий «могильное забвение». А то, кроме расплывшейся как блин на сковороде фотки полувековой давности с физиономией Пекуровской на задней странице супера никаких документов нет в книге.
Аркадий Аверченко в одном из рассказов показывает различие между мужским и женским враньём. Женский способ лгать отличается тем, что одно лживое утверждение поддерживается другим таким же. Вся книга Пекуровской такова; она даже сама говорит о том, что «легенда сохраняется за счет создания других легенд».

Почём нынче прошлогодний снег?

Нет, не понимают люди, что когда врёт чиновник или торговец, то они думают только о себе, они от этого имеют материальную выгоду, а когда врёт писатель, то он думает о читателе, он поступает как альтруист, поступаясь своей репутацией правдолюбца. Правдолюбцы никогда не бывают хорошими писателями: последний пример - Солженицын. И кто мало-мальски пытался сочинять для народа, вранья не пугаются. Особенно барды, которые играют на романтических струнах туристов и ИТР. Вот автор-песенник Юрий Кукин так и заявил на старости лет: «Врать меня научил Визбор». Народный любимец Визбор врал всю дорогу и Кукину говорил: «Учись, студент!» Так что, обвинять писателя во вранье может только недобросовестный и завистливый человек, критик без творческой фантазии, злобный прагматик без капли романтики.
Автор предисловия Валерий Попов выбрал очень безопасный путь на скользком поприще: он не против Довлатова, он не против своей подружки Аси Пекуровской, он против ЧИТАТЕЛЕЙ. Он против нас с вами потому, что мы покупаем эту заведомо гнусную книгу о Довлатове, чтобы насладиться интимными тайнами известного человека. Всех, кто берёт эту книгу в руки, он заранее обвиняет в грехе соглядатайства и требует или сразу же отложить эту книгу в сторону, или подписаться под утверждением автора, что «хотя Довлатов и тогда, и после называл её (А.Пекуровскую) холодной и лживой. Но без неё (А.Пекуровской) он (С.Довлатов) не поднялся бы – и хорошо это понимал и, может быть, за это и ненавидел». Хорошо подмахивает Валера Асе!
Попов назвал свое эссе – «Ответный выстрел». Выстрелы автора и, «пристёгнутых» Поповым, читателей в мертвого Довлатова.
Не нужно меня присобачивать к Пекуровской! Я в Довлатова стрелять не буду. Я знаю, в отличие от Попова: в дуэли с мертвецом не всегда побеждает живой, особенно если мертвец талантлив и продолжает жить в своих книгах.
Ася Пекуровская обвиняет в художественном вранье писателя Довлатова. Ну, хорошо, Пекуровская пускай обвиняет, - «Довлеет дневи злоба его!», но Валерий Попов-то талантливый человек, сам не без греха – тоже вдохновенно врал! Неужели завидует собрату «горожанину»?
Тут нужно сделать маленькое отступление и вспомнить о том времени тридцатилетней давности, когда в квартире у Рейна в Ленинграде собирались все «непризнанные великие писатели и поэты областного значения» и выясняли свое положение в табели о поэтических рангах. Лично я присутствовал там, на одном из таких выяснений, когда пьяный Глеб Горбовский (впоследствии орденоносец) отстаивал почетное место «второй после Бродского». И в доказательство тому обоссал кухню Рейна. Игорь Ефимов тоже при этом присутствовал, но его этот факт не взволновал, потому что это был бытовой, а не литературный факт. Все словесные доказательства на истинно русском языке к тому времени были исчерпаны, и Глеб Горбовский таким манером просто пометил уриной эрию своего величия. Он поступил совсем не поэтически, а наоборот, как кобель или другой самец из животного мира. На то же самое место «второй после Бродского» тогда же претендовал некто Ф.Чирстков. Этого претендента, «работавшего в жанре психологических изысканий» сейчас на литературном горизонте даже в телескоп не разглядеть, но тогда он был непременным участником всех литературных тусовок. Потом, когда опубликовали его совершенно беспомощную повесть «Прошлогодний снег» в литературно-художественном сборнике «Круг», всем стало ясно, что в литераторской иерархии он стоит где-то далеко за В.Воскобойниковым, а не за Бродским. Я бы про него и не вспомнил, но он герой романа Аси Пекуровской и автор следующего пассажа: «Первый зрительный соблазн перевернул всё в его жизни. Скромные девочки в трусиках в сборочку во время занятий физкультурой так потрясали его, что он не в состоянии был проглотить комок в горле, руки его начинали дрожать и коленки подгибались. Только страх стать отцом в 14 лет оказался силой, которая остановила его бешеные грёзы, не дав им осуществиться».
Как я полагаю, Фрейда он не читал. Прочел бы и тогда «бешеные грёзы» его героя не превратились бы в комплекс неполноценности, и не стал бы он эдакие кошмарные автобиографические повести писать. И отбивать жену у будущего великого писателя Сергея Довлатова. Эта повесть была призвана показать глубокий душевный мир Чирсткова путем пересказа своими словами шестой симфонии Чайковского. Он так долго музыку пересказывает, что за время чтения можно прослушать первую, вторую, третью, четвёртую, пятую, шестую симфонии и ещё в довесок «Неаполитанскую песенку», исполняемую на трубе. Имя автора и подоплёку повести, под названием «Прошлогодний снег» раскрыла роковая женщина этого любовного треугольника - Ася Пекуровская. В этой повести, с названием годным для фельетона, она выведена под именем Аси Узнаевой. И вот она, как и её подруженция Людка Штерн на Бродском, решила подзаработать на имени своего великого мужа Сергея Довлатова и выпустила книгу воспоминаний о нескольких месяцах совместной жизни, которые она изловчилась с ним провести под защитой свидетельства из ЗАГСа. Но об этом в другой раз. Автор повести «Прошлогодний снег» Ф. Чирсков выступает как герой-любовник Борис Окоёмов, а Сергею Довлатову дадено имя Сергей Меньшов. Его сразу, (как считает бывшая первая жена), можно узнать по такой характеристике: «Уже одетый, он вернулся на кухню, ухватил двумя пальцами с боков и отправил себе (sic!) в рот холодную котлету. Тихо улыбаясь, он репетировал сегодняшнею роль, слегка грубоватый, обаятельно неуклюжий мужчина с платком, явственно выглядывающим из бокового кармана…Ася не шла, и он про себя начал тихо её поругивать словами, которых никогда бы не произнёс вслух. В шутку, конечно. И это его немного согрело”.
Практичным людям из энергетического комплекса на заметку – как погреться, когда женщина опаздывает: поругивать её плохими словами.
Что и говорить, полезная повесть, то есть пользу, и ценность её определяет название: «Прошлогодний снег». И об этой повести можно было бы не упоминать, если бы Пекуровская на неё бы не опиралась в своих злобных слово сплетениях.
А слова можно всякие сплетать, - поди, докажи, кто что говорил. - В качестве доказательств она приводит собственные «воспоминания».
Она, сравнивая своих поклонников, утверждает, что Федя остроумней Серёжи и в качестве доказательства его остроумия приводит Федину тупейшую эпиграмму:
Аллочка-красавица слушала Бетховена…
Вам Бетховен нравится? - кавалер спросил.
Встрепенулась Аллочка: Тот, что машет палочкой?
Очень, очень мил.

Мне этот Чирстков вспоминается озлобленным человечком, производящим впечатление «закомплексованного» и пытающегося преодолеть свои комплексы соревнованием с полноценными и ростом и талантом литераторами. Именно поэтому он соревновался с Горбовским за второе место после Бродского. И выводил другого соперника в качестве такого персонажа своей главной повести, про которого Сергей Довлатов небрежно написал: «Я прочёл в альманахе «Круг» его рассказ, в одном из персонажей которого, пошляке и большом засранце, с удовольствием узнал себя».
Всей своей книгой Пекуровская, не терзаясь излишней скромностью, утверждает, что это она, а не сам Довлатов достойна славы и поклонения. К языкам был неспособный. Ну, например, «китайская грамота, коей был для Серёжи немецкий текст, могла быть перенесена на камертонных вилках слуха» от неё к нему. И зануда он был страшный, к словам придирался: «Не успевала эта «пара слов» сорваться с уст своего неосторожного заложника, Серёжа возникал в своей жреческой роли заимодавца». Эти галантерейные красоты, вроде «жреческой роли заимодавца», рассыпаны по всем разворотам книги, аж тошнит. И уже в конце книги, на странице 428 эта дама неустанно повторяет: «…А Довлатова женщина сама заприметила, сама в люди вывела и…одарила всем, чем была богата». Но если она бы его одарила такими сравнениями из своего словаря, как «частокол могильного забвения», «наше благословенное отечество», «жертвенная плоть», «маяк надежды, мстительно построенный в башне своего убежища» и прочей тряхомудией из словаря Шахерезады, то Довлатов никогда бы не был писателем «по определению».
У Пекуровской мышление заурядной эмигрантки, но единственное, чему она обучена – landing. Умение и сноровка заклеить и взнуздать мужика. Это сноровка женщины, которая ничего не умеет и панически боится остаться одна. Баба, что с неё взять, кроме её шестидесятилетних костей. С неё взятки гладки, где сядешь, там и слезешь. Однако, один немец что-то в ней ещё нашёл - забыв, что там, где русскому польза, там немцу смерть. Известно, что женщина столько раз должна выходить замуж, сколько берут. Вот и Ася Пекуровская, специалистка по лендингу, в очередной раз вышла замуж и, как говорится, «баба ягодка опять» - благодаря скандальным мемуарам обрела своё счастье. К концу жизни мужчинам приятно сознавать, что они «состоялись», а женщинам, как они хорошо устроились.
А вот русские мужики, которые крутятся около этих тёток, должны за свои слова отвечать.
Ну что это такое! Валерий Попов говорит о «высоком профессионализме» писательницы, которая только и оперирует шаблонами из дамского жаргона. Этот жаргон должен передавать ироничность и двусмысленность нашей убогой филологии: «благословенное отечество, всемилостивый и незабвенный», «роковые последствия».
Это из писем девятиклассниц или каких-то остановившихся в развитии окололитературных, около художественных девок? Она пыжится доказать всему свету, какая она тонкая «стилистка», а на деле получается безвкусица. Ой, пардон, о вкусах говорить неприлично, напоминает Пекуровская: «Ещё Иосиф Бродский когда-то пропел, что вкус бывает только у портных». Ну ладно, но элементарное чувство слова должно же быть у филологини?
Шаблонами пользоваться нужно уметь. Ведь живой язык, когда привычные шаблонные для бытового разговора конструкции ставятся в такие языковые рамки, в такие условия, что шаблон становится новшеством, переосмысливается, «остранняется». Текст акцентируется так, что высвечиваются другие смыслы.
Николай Эрдман умел пользоваться шаблонами, ничего не скажешь.
Эрдман новатор для своего времени, потому, что демонстрирует приём, которым сделана вещь. Не скрывает его.
Мария. Ну, знаешь, Семён, я всего от тебя ожидала, но чтоб ты НОЧЬЮ с измученной ЖЕНЩИНОЙ о ливерной колбасе разговаривал – этого я от тебя ожидать не могла. Это такая нечуткость, такая нечуткость. Целые дни я как лошадь какая-нибудь или муравей работаю, так вместо того, чтобы ночью мне дать хоть минуту спокойствия – ты мне даже В КРОВАТИ такую нервную жизнь устраиваешь! Знаешь, Семён, ты во мне этой ливерной колбасой столько убил, столько убил….
Эрдман далёк от однозначных оценок. Сочувствуя жене, он, в то же время, может понять терзания мужа:
Семен. Пусть я лучше скончаюсь на почве ливерной колбасы, а есть я её всё равно не буду.
Мария. Это ещё почему?
Семён. Потому что я знаю, как ты хочешь её намазывать. Ты её со вступительным словом мне хочешь намазывать. Ты сначала мне всю душу мою на такое дерьмо израсходуешь, а потом уже станешь намазывать.

Такой текст – не стилизуешь, это вам не сказки «1001 ночи» пересказывать.
И вот, выставляя подобные тексты, дамочка говорит нам, что открыла Довлатову секреты мастерства? А нам, читателям, она открывает самого Довлатова, без прикрас, срывает с него всяческие маски и обнажает анатомию и физиологию писателя. Конечно, без этого личность писателя менее выразительна, и Ася Пекуровская вносит определённый вклад в «довлатоведение». Этого отрицать никто не будет. Меня же интересует не столько «довлатоведение», сколько дамочки, которые пишут и рассказывают о писателях и художниках. И печатают свои воспоминания в «Симпозиуме» и «Эрмитаже».
Моя статья и обобщения, извлеченные из статьи, - о них, а не о творчестве Довлатова. О мотивах, двигавших писателем, рассказал Иосиф Бродский, и ему я доверяю больше, чем какой-то Пекуровской. - «Безусловно, одно – двигало им вполне бессознательное ощущение, что проза должна мериться стихом. За этим стояло, безусловно, нечто большее: представление о существовании душ более совершенных, нежели его собственная». То есть Бродский говорит о высоких идеалах Довлатова. А точка зрения Пекуровской выбрана таким образом, чтоб набить себе цену и выгодно себя продать. И никакие идеалы её не волнуют. На успехе Довлатова она паразитирует и делает свой мелкий бизнес. И для меня, самое неприятное, что она свою дочку к этому гнусному делу присобачивает.
За кого же Валерий Попов принимает питерских читателей, если пытается им втюхать, (как говорил барышник Коля Шварц из «Ди Грассо» Бабеля) «товар для Кременчуга», утверждая «высокий профессионализм» Аси Пекуровской? Или они тоже участники «семинаров» лос-анжелесских дам? Только литераторы, которые не помышляют о настоящей литературной «форме», зацикливаясь или на правдоподобии, или на гротеске, могут считать успех Довлатова на Западе незаслуженным. Мозги И.Ефимова, М.Веллера, В.Попова, привыкли всё располагать по филологическим полочкам. «Тьмы низких истин» им дороже, чем «возвышающий обман».
Вот, например, Михаил Веллер объясняет, как нужно писать: «Литературное произведение есть объект социокультурного пространства, и поэтический анализ без психологического и социологического, как анатомия без физиологиии, недостаточен, для объяснения происходящего». Автор низкопробной литературы Михаил Веллер обвиняет Довлатова в том, что тот потворствует низменным вкусам обывателя! Игорь Ефимов, нечестным путём завладевший издательством «Ардис», и опубликовавший интимные сведения из личной жизни Довлатова обвиняет его в безнравственности! Валерий Попов, с младых ногтей не вылезающий из гротескных преувеличений, обвиняет Довлатова в литературном вранье!
Чьи бы коровы мычали, а их бы молчали. Но нет, им тоже хочется, как и бывшей жене Асе, прицепиться к всемирной славе покойного Довлатова. И заработать на этом пару-тройку сотен долларов.
Интеллигентные женщины всегда стремятся к духовности в отношениях с мужиками. Если они обеспечили себе старость. Проблемы Аси Пекуровской и тех дам, что собираются на симпозиумы в Лос Анджелосе, с этой точки зрения можно понять. Вся мировая литература скорбит об этом. У Бабеля в «Де Грассо» есть развитие этой извечной женственной темы. Помните:
–«Что я имею от него, - безутешно причитал, удаляясь, грубый плачущий голос мадам Шварц, - сегодня животные штуки, завтра животные штуки… Я тебя спрашиваю, босяк, сколько может ждать женщина?..»



ПРОХИНДЕЙ СУНДЕЕВ

Недавно одна, крашенная под жгучую брюнетку дама, вынудила меня задуматься о том, что такое благотворительность. Я раньше уже один раз над этим задумывался, когда год назад, пытался провести конкурс молодых художников Сан-Франциско. Одна контора, в которой обучают деньги считать на компьютере, предложила украсить их сараеподобное помещение картинами юных дарований. Сия контора дружественна газете «Кстати», и те всегда помещают рекламу этого бизнеса только на почетной первой странице, рядом, например, с объявлением о презентации новой книги стихотворений редактора газеты. Короче, они близкие люди. И вот хозяин этого заведения предлагает завесить голые стены картинами, для того, как он говорил мне, чтобы создать интимную и располагающую к комфорту обстановку в этом помещении. «Дело в том, - продолжал он, - что после рабочего дня хотелось бы устраивать здесь встречи мужчин и женщин, чтобы в расслабленной атмосфере происходили танцы, шманцы-обжиманцы. Глядишь, и кто-нибудь новенький запишется на наши курсы бухгалтеров. А если посетители захотят более близких отношений, то у нас есть в глубине помещения специальная комнатка, где мы также предполагаем повесить ваши художественные произведения. Кстати, поскольку мы вам оказываем такую благотворительную помощь, как проведение конкурса у нас, не смогли бы и вы позаниматься с моим сыном рисованием и живописью?». – «Ах, заняты творчеством, не можете! Ну, а мою жену можете нарисовать?» - И ошарашил меня совершенно шокирующим предложением: сделать портрет его жены обнаженной! Откровенно говоря, в моей богатой опытом художественной практике такое предложение было впервые. Всякое бывало, но чтобы муж предлагал собственную жену голой художнику… Просто смех!
Короче, когда он понял, что ничего от своей благотворительности не получит, он отказался проводить этот конкурс.
Я называю это «благотворительность по кишиневски». Я совсем не хочу обидеть город Кишинев, да и в газете работают некоторые достойные уважения люди. Но подход к благотворительности у Клуба газеты «Кстати» такой же своекорыстный.
Дело было перед концертом в субсидированном доме, где пенсионеры живут. Клуб газеты «Кстати» облюбовал для своей предпринимательской деятельности столовку на первом этаже. А крашенная дама, о которой была речь вначале, работает в газете. Она живёт в этом доме и подсуетилась для своего начальника Сундеева насчёт зала для концерта. Как говорится, и дешево, и сердито. Обстановка и запахи общепита в музыкальном сопровождении пианино должны были напоминать, по замыслу устроителя, что «жизнь – это битва, и праздник, и пир». (Николай Сундеев. Оклик. Книга стихов. Кишинев.)
Устроитель концерта, поэт-редактор Николай Сундеев, однако, демонстрировал, что он уже подзабыл про «битву и праздник жизни», но про «пир» – помнил, достаточно было посмотреть на его живот. Он стоял недалеко от входа и, хоть и искоса, но зорким оком наблюдал за тем, как наполняются долларами прозрачные канистры. Видимо, вид долларов будил и подстегивал его «поэтическое воображение». Проход в «концертную столовую» перегораживал стол, за которым сидели два кассира-контролёра. Слева от стола стояла «на вахте» пресловутая крашенная в черный цвет дама-«благотворительница», а справа сидел пожилой мужик и перегораживал вход своей ногой, как шлагбаумом.
Я не знал, что этот концерт сборный и платный: мне позвонил знакомый и сказал, что в субботу в субсидированном доме будет петь симпатичный мне певец. Так что, на тот момент, кроме кредитной карточки у меня было в кошельке всего два доллара.
Можете представить моё замешательство, когда контролеры потребовали с меня наличные деньги. «А здесь разве не благотворительный концерт? – с робкой надеждой спросил я. Контролеры ещё не успели рта раскрыть, как поддельная жгучая брюнетка грубым голосом заорала: «А с тебя нужно брать не шесть, а двенадцать долларов!», видимо имея в виду, что я когда-то обидел её шефа и должен за это платить больше. Все люди за столиками, как мне показалось, враз обернулись и посмотрели на меня, как на преступника.
- «Если у вас благотворительный концерт, то я жертвую вам всю свою наличность» – сказал я и положил в прозрачную канистру два доллара. «Ну ладно, уж, идите» – сказала мне кассирша - добрая душа. Мужик отодвинул свою ногу-шлагбаум, и я оказался в зале общепита. Но не успел я ещё выяснить, что мой приятель-певец исполнит всего три номера, а всё остальное время отдано каким-то самодеятельным музыкантам из Израиля, как к столу подскочила крашенная дама. Ну, точно - с интонациями одесского Привоза, дама стала на весь зал громко со мной торговаться, стыдить меня и кричать, что «своего Серёжу она по дешевке не продает». Перед этим «базаром» я краем глаза видел, как она подходила к Сундееву и, видимо, от него получила соответствующее распоряжение. Сознавая всю абсурдность этой ситуации, я спросил:
«А можно я послушаю только на два доллара, а потом уйду?»
В ответ на это, крашенная дама возмущенно кинула мне на стол два моих несчастных доллара и велела убираться. «Да пошли вы все в задницу» - уходя, сказал я, на что торжествующая дама прокричала: «Только не в мою!»
Год назад я написал о Николае Сундееве доброжелательную критическую статью, в которой, хваля три его стихотворения, написанных в молодости, сказал о его творческом бессилии здесь, в эмиграции. Я у него даже гонорар за эту статью не взял из этических соображений. - Сундеев напечатал статью в своей газете, видимо, не поняв сути моего критического отклика. Зато это хорошо понял умный Борис Владимирский, который попенял мне, что я так «похвалил» Сундеева, что лучше было бы обругать. Видно нашлись и другие умные люди, которые растолковали Сундееву, что не всё так прекрасно в моей статье. Кроме того, я ещё ухитрился пренебрежительно отозваться о газете «Кстати» за их скуку и своекорыстие. Вот теперь, когда до него дошло, как до жирафа, он на меня и взъелся. И натравил на меня эту - с ухватками торговки с одесского Привоза.
Я понимаю, что некий бывший советский человек прочитав это, цинично скажет – «Пожалел шесть долларов, а теперь злится». Мне не трудно понять такую точку зрения, и если бы мне вежливо сказали: «Извините, но мы вас за два доллара не пустим», то я бы тихо ушел.
Только поймите меня правильно: я никакой не борец за абстрактную справедливость, или диссидент какой, - я просто не люблю, когда меня обманывают и оскорбляют. И в этом я не оригинален, никто этого не любит. И если тебе под соусом встречи с известным певцом в нагрузку втюхивают что-то другое, тут каждый возмутится. Это можно квалифицировать, как обычное прохиндейство. Но если под видом поэзии, тебе подсовывают сплошные банальности и штампы сравнений: «быть тверже камня, легче пуха», «душа …тверда, как бетон», если пытаются всучить тебе избитые рифмы и корявые строки «он (снег) человеку не давал забыть, что радость есть на свете», то это самая настоящая халтура. А чего стоит такой перл: «Будет много домов…когда всю они землю УНИЖУТ».. Только человек, не чувствующий слово может предлагать, как художественный образ, что «снег …выстоять помог над бездной, на краю обрыва», хотя каждому известно, что снег на краю обрыва опасен тем, что ты скатываешься вниз по этому предательскому снегу. И я, как профессиональный художник и искусствовед, с полной уверенностью утверждаю, что человек, написавший такие строки - прохиндей, выдающий себя за поэта.
Но может быть я действительно не прав, и обижаю некую возвышенную поэтическую натуру, и грядущие потомки мне этого Сундеева не простят? Каков он «в натуре»? Говорят, что в стихах поэта зашифрована его биография. В таком случае наш поэт - жизнерадостный мазохист. Он прямо, без обиняков в этом признается: «И всласть исхлёстан дикою водою, две силищи свожу – грозу с душою, и хочется мне жить, как никогда». Что он такой жизнерадостный, я узнаю только из стихов, потому что в реальности, только взглянуть на эту унылую физиономию, так сразу жить не захочется. Однако, говоря по правде, он и сам в себе сомневается иногда. Обращаясь к читателю, Сундеев пишет: «Я боюсь, что тебе доведётся, и быть может не раз и не два, усомнится в моем благородстве». – «Да не бери это в голову, - скажет читатель, - тебя никто за благородного не держал». Благородства у Сундеева ни на грош, Да он и сам себя олицетворяет с одним из безродных, бродячих псов в своём стихотворении «Дворняги»:
И, в мире плутая суровом,
где голод и риск на пути,
они друг за дружку готовы
на смертную схватку пойти.
- Нет. В жизни всё не так происходит. У великого русского баснописца И.А. Крылова есть басня «Собачья дружба». В этой стихотворной притче, как известно каждому школьнику, после уверений в дружбе до гроба, дворняги Полкан и Шавка, перегрызлись из-за кости, брошенной поваром.
Скажите, разве не смешно, когда дремучий невежда Сундеев, описывая свой идеал женщины, восклицает:«И, как «Неизвестная» Крамского, взглядом ты пронзаешь, как копьем».
Оставим в стороне комментарии по поводу обычного для Сундеева штампованного сравнения «пронзать взглядом, как копьем», а обратимся к тому, что знает каждый мало-мальски знакомый с русским искусством: «Неизвестная» Крамского – портрет петербургской проститутки, едущей после акта продажной любви. Я с уважением отношусь к женщинам, и если порядочную женщину имел в виду Сундеев, посвящая ей свое стихотворение «Ты полна загадок и сюрпризов», то он поступил примерно так же, как тот бизнесмен, который предложил мне нарисовать его жену голой.
Удовлетворение оттого, что интересно написано и смешно читателям – это для меня главное в литературных занятиях. Ну и, конечно, есть удовлетворенье, что хоть как-то защитил дорогие для всех нравственные ценности. Я же не в драку лезу морду бить обидчику, а занимаюсь литературой и искусством. Искусство ведь никого исправить не может, оно только разрыхляет душу, для принятия справедливости и добра. Вот для этого и пишу, и рисую. Культивирую.



ПРО ЧЕСТОЛЮБИВОГО ДВОРНИКА

Скажите, пожалуйста, есть справедливость где-нибудь на этой земле, или нету её! Вы всё время твердите: «Америка, страна равных возможностей, свободы-демократии»... и всё тому подобное. А в результате получается, как везде, - одним всё, а другим метлой махать, да совком скрести.
Вот случай из эмигрантской жизни.
Один человек из наших, господин Резицкис, менеджер большого дома, справедливо уличил знакомого писателя в том, что тот жизнь искажает. Можно даже сказать, что уличил во вранье. В каком таком «во вранье?» – А писатель, написал, что в гавани Сан-Франциско, когда туман, то гудят пароходы «У—УУ!», а менеджер точно знал, что это так не пароходы гудят, а маяк-ревун. И он дружески сказал об этом писателю. Менеджер знал жизнь, но писатель высокомерно пренебрёг его замечанием: «Так, - говорит, - романтичней, и не дворникам о литературе судить». –«Представляете, не «дворникам!» И даже повернулся к Резицкису спиной. Менеджер знал про ревун наверняка, он обиделся на писателя и, с тех пор, везде своим знакомым рассказывал, какой этот писатель врун, и как он ловко разоблачил невежду. Все, конечно, начинали за это менеджера уважать, а писателя презирать, и говорили, что теперь им нужно поменяться профессиями: «Пусть, мол, писатель метлой улицу метёт, а менеджер пишет в газеты фельетоны». Кто в шутку об этом говорил, а кто всерьёз. Особенно на этом настаивала жена, Мура Резицкес. Она ему аргументировала так: «Во-первых, ты имеешь знак члена общества ВОИР, заслуженный изобретатель, значит, фантазия у тебя есть. Во-вторых, ты знаешь жизнь, тебе уже за шестьдесят, и ты с ней сталкиваешься каждый день, когда убираешь дерьмо за собаками на улице. Лексикон, правда, у тебя, при этом хоть и характерный, но узкий. Но я верю в твою гениальность, и в то, что это поправимо с помощью газет и книг. Не гениальность поправима, а, конечно, очищение языка от жаргона работников метлы. Так, что Резицкис, давай, пиши, а я тебе помогу. Грамотность и стиль моя сестра Ирина отредактирует. У неё, как ты знаешь, худо-бедно, а два высших образования: очное и заочное».
Менеджер, отнекивался, ленился и, как всегда, перекладывал на жену интеллектуальный труд. Он считал, что, раз у жены язык бойкий, и она имеет большой опыт критики и сатиры соседей, то фельетоны в газеты лучше писать ей. Тем более что она это может делать, как говориться, не «отходя от кассы». – «Ты, Мура, можешь писать, потому, что у тебя руки свободны, когда хозяйский ребёнок спит, а я метлу из рук не выпускаю даже в койке». Ну, насчёт метлы, это конечно, преувеличение, но доля истины в этом была, так как жена его работала нянькой чужих детей, - своих у них не было. Да и откуда, если он не с женой, а с метлой обнимался в койке. – Шутка.
Но жена, несмотря на эти шутки-прибаутки, настаивала и прямо указывала на объект фельетона. «Напиши, - говорит, - про этого Петю-писателя. Раскритикуй этого проходимца, чтоб другой раз неповадно было, тем более что он и внешне такой неинтересный. Так и начни: «Петя-писатель был немолод, лыс, подслеповат и толстопуз. Женщины при виде него испытывали самые разнообразные чувства, кроме одного – вожделения». Ну, каково начало? А? Правда, оригинально! А про отсутствие вожделения, мне его бывшая подруга Сима Курвалёва говорила. Первый раз в жизни не соврала!» И чтобы Резицкиса совсем уж убедить, жена красиво повиляла задом. – Знала, тётка, чем взять мужика.
У Муры из всех частей тела дворник больше всего зад любил. У няньки, был зад необычайной величины и грандиозности. Это просто не зад был, а индийская гробница. И чего только там не было погребено!!! Бьтифул и вандефул! Зато, какие он тайны скрывал! Менеджер большие деньги бы отдал, чтобы эти тайны узнать. Но не дано ему было. Только регулярные отношения и туда куда положено.
Короче. Она ему, как говориться, всю плешь проела этими доводами о писательстве. Хотя, он, кажется, не плешивый был этот Резицкис, а, наоборот, из волосатых, но без бороды. Он был безбородый, как бывший ИТР и член общества рационализаторов. Он изобретение сделал в деле открывания форточек. Менеджер был хотя и смышлён, но ленив. И вот он изобрёл изобретение, когда сидел в духоте за своим столом в конторе в бывшем СССР. А изобрёл он «приспособление для открывания окон». У них форточки в отделе, где он служил инженером, были так высоко расположены, что не достать. И вот он сделал изобретение. В виде палки с петелькой на конце. А так как начальник ВОИРа сидел от него наискосок в том же отделе, то выдали советскому инженеру и будущему американскому менеджеру премию, на сумму 20 рублей. И они с начальником рационализаторов эту премию благополучно пропили в самое ближайшее время. На следующий месяц он изобрёл другой инструмент – «приспособление для закрывания окон». И снова пропили премию. В общем, стал изобретать и стал иметь звание «Заслуженный изобретатель».
А тут, в Америке, пришлось идти уборкой заниматься в доме для богатых американцев за бесплатное жильё и нищенскую зарплату. Одна радость, что именовали его менеджером. Но, всё равно, не престижно. И вот, под воздействием жены Муры и окружающих родственников, начал он поднимать свой престиж. Сделал на компьютере визитные карточки: М.Резицкис. Писатель. Ну, и вскорости стал фельетон изобретать, как ему жена подсказывала.
Первый фельетон, конечно, был про Петю-писателя. Просветил того, как рентгеном. Про то написал, что Петя, в России скрывал свое еврейское происхождение, а в Америке, наоборот, большой могендовид на шею надел и в церковь не ходит. Про моральный облик этого писателя всё выяснил: оказывается, Петя сожительствовал с некоей дамой зрелых лет, а денег ей за это мало давал. Резицкису об этом несчастная дама лично рассказывала, рыдала и плакала при этом крупными слезами. Обиженная дама особенно напирала на то, что Петя-писатель оказался не тем, кем был на самом деле, и требовала материального возмещения морального ущерба своей порядочности. При этом глаза у дамы непроизвольно бегали, как у людей постоянно врущих. Менеджер, однако, жизнь знал и словам дамы мало верил. Он всё допытывался, может быть, Петя-писатель её при этом бил? - на что дама отвечала, «конечно, морально истязал», но поскольку вещественных доказательств не было, то решили на это намекнуть косвенно. А Мура просила этот вопрос вообще не поднимать, так как заметила, что Резицкис рвался осмотреть даму обнаженной, на предмет освидетельствования побоев. Зато Мура взамен осмотра синяков дамы ему много других живописных подробностей про Петю-писателя насочиняла. Чтобы создать обобщенный образ, Мура обзванивала других, обиженных мужьями подруг, по телефону. Все, как одна, сходились на том, что бывшие мужья обманывали их, притворяясь не теми, кто они есть на самом деле, и стали жаднее, чем в добрачный период. Наш менеджер всё это регистрировал в своем рассказе, и дело шло на всех парах. Закончив регистрацию преступных деяний писателя Пети, Резицкис предложил предать обманщика несчастной дамы суду.
Образованная сестра Ирина проверила повествование в смысле грамотности и запятых, и отправили фельетон в несколько газет в Калифорнии. И стали ждать публикации и гонорара.
Нужно сказать, что для пущей острастки Резицкисы послали одну копию в полицию, в отдел по аферистам и мошенникам. И вот в этом-то они с женой и «прокололись». Некоторые считают, что «прокол» был случайным, некоторые говорят – «Русская ментальность подвела» и т.д. и т.п.
Однако человек предполагает, а Бог располагает.
Через неделю после отсылки рассказа Резицкису позвонили из полиции. Русскоязычный сотрудник полиции с армянской фамилией очень заинтересовано и внимательно стал распрашивать про несчастную даму, якобы обиженную писателем. Больше того, через какое-то время стали тягать Резицкиса по судам. Оказывается, сожительница писателя Пети была брачной аферисткой и её давно разыскивала полиция за многомужество. Она замуж выходила за очередного мужа, не разведясь с предыдущим, и со всех мужей деньги требовала. Конечно, аферистка не стала просить помощи в полиции, и её и след простыл, а все шишки посыпались на супругов Резицкисов. – Как вы могли помещать непроверенную информацию? А может быть, эта аферистка вам заплатила? А возможно она ваша родственница? - Еле отбрехались.
Так что, литература – дело опасное и жестокое. - Вышло нашему менеджеру и его жене Муре писательство боком. Как говорится, полез в воду, не зная броду. Денег и славы не получили и в дерьме вывалялись.
Мура от переживаний по этому поводу ещё больше растолстела, и при этом её горделивый зад даже несколько обвис. А Резицкис с литературой срочно завязал и ещё крепче схватился за метлу-кормилицу. Метла не подведёт, а сочинять рассказы – дело тёмное.
Читатели, прочитав этот рассказ скажут: - «Ну, это случайность!» - Нет. Всяк сверчок должен знать свой шесток, следить за чистотой ввереной территории, и даже делать рацпредложения, но в тонкие материи не лезть. И не стрекотать, чего ни попадя. А кому выпала скромная судьба, то сидеть за печкой и не высовываться.
Ведь не зря в Торе пишется:
Не отодвигай межи ближнего твоего, которую намежевали предки в уделе твоём…
Тора. Дыварим. С.249



«Саламандра»

Ой, как я одесситов не люблю, особенно тех, что обувью торгуют. Вы говорите, одессит вечен и его никакой полетанью не выведешь. А где те одесситы? Нет, одессит, скажем прямо, пошёл не тот. Не тот пошёл одессит. Глаз у него не сверкает. Голос его не звенит. Уши закупорены для юмора и шуток.
Это же ж невооруженным глазом видно. - Ой! Как изменились одесситы!
Да кто там в той Одессе остался?!
Тем более, что жители-ветераны Одессы все до одного в Aмерике. Вот у кого учиться нужно глобальному подходу к проблемам! Но они уже вымирают, как мамонты в эпоху неолита. Я давно считал, что Одесса, извините, что не по теме выступаю, - родина мировой глобализации. Некоторые, и даже очень многие, скажем так: почти все, не знают ни сном, ни духом, что означает это слово. Объясняю для невежд это слово - глобализация. Это когда продавец обуви мыслить всемирными категориями, от Житомира до Сан Франциско, а не узкими, в рамках улицы Чижикова и базара у одесского железнодорожного вокзала. Или это не глобализация, когда одесский ветеран и потомственный узник гетто и лагерей мистер Шойхет заступается за соседку по субсидированному дому? И если ему нравится петь её стихи в хоре ветеранов, то он обращается не более, не менее как «от имени тысяч читателей «Одесского листка» в Америке и Австралии, в Канаде и Израиле, в Германии и Литве, в России и Украине торжественно произношу: «Одесситы всех стран, защитим доброе имя Тамары!»
Сам я урождённый не из Одессы. Но разговор и выговор похожий. И когда меня спрашивают: «А вы разве не из Одессы?» - Я отвечаю: «Ни в коем случае. Наоборот». - Одессит настораживается и говорит: «Что вы имеете в виду - «наоборот»? - «Я из Николаева» - «А-а-а, - успокоено и несколько высокомерно отвечает одессит, - так это ж рядом…» и смотрит на меня, как через микроскоп . -Что вы на меня так смотрите, протрите очки, чтоб не запотели.
Я почему криком кричу против одесситов? - Они такие бандиты, они у меня ботинки, можно сказать украли. Саламандра! Не больше, не меньше! Вот что такое глобализация! Нет, не тот пошёл одессит. Совсем не тот. - Мелкий!!
И тем не менее! У меня, конечно, есть поток сознания, но не такой, как у Пруста и Джойса. Не слишком чистый поток моего сознания. Он таки замутнён нескромными видениями «Кама сутры». Но перейдем к горестному повествованию, доверчивый читатель.
Мой сосед, когда узнал, что у меня диабет, - так обрадовался! Он ко мне, хорошо, вообще-то, относится: я ему наладил видик и научил русские программы записывать на кассеты. И вот он в знак благодарности дает мне такую информацию. Он мне говорит буквально следующее:
Вам, здорово повезло с болезнью. Я вас поздравляю. Тем более, что вы тут, в Америке, без жены, без детей, вроде сироты. И поскольку я вам благодарен за провода и кассету, то «за мной не заржавеет”. Отдаю вам должок в виде очень ценной информации, и мы квиты. Вы меня знаете, я человек порядочный. А эта информация полезна только при диабете. Ведь если бы у вас был инфаркт или рак - вам бы ни за что бесплатно ботинки не дали. А тут в Медсоплайз на Дивизадеро есть немецкие туфли очень хорошей фирмы. Ну, эта, забыл название фирмы, ну, с ящерицей… И ботинки выдаются тем, у кого диабет. Только лишь по рецепту врача”.
И надо же такому совпадению быть: у меня как раз кончился крем, которым я ноги мажу, и нужно идти к врачу выписывать этот крем снова. И вот я иду к врачу-терапевту. Она, конечно, мне рада, измеряет давление и пульс, задирает мою рубашку и уже хочет выслушивать «Дышите, - не дышите», как я напоминаю, что пришёл за мазью для ног. И, кроме того, за справкой, что у меня действительно диабет номер два. Это необходимо, чтоб бесплатные ботинки получить от фирмы «Саламандра». Туфли этой фирмы очень удобны и полезны при диабете.
Услышав это, врач явно заскучала, села за стол и послала меня в другое место. Послала она меня в соседний кабинет к врачу, специалисту по подошвам ног и ногтям. Врач, который ногти стрижёт, обрадовался и велел мне разуться.
Снял я кроссовки.
-Что ж делать? Если без этого нельзя, то пускай стрижет, что мне жалко, что ли? Тем более что я перед визитом, к счастью, ноги помыл, и носки новые надел. И этот врач, ногти мне постриг, написал что-то в своих бумагах, и говорит: «До свиданья».
Хорошенькое дело! А как же мазь и удобные туфли? Нет, так дело не пойдёт!
Короче, припёр я его. Тогда он говорит: «Ну ладно, принесите мне справку из соседнего кабинета, что у вас действительно подходящая болезнь, а я вам тогда напишу рецепт». В общем, развёл бюрократию. И, наверное, он думает, что я устану по кабинетам туда-сюда ходить, и я откажусь. Не тут-то было. Врача-терапевта я отловил уже у выхода, она уходить собралась, мол, смена кончилась. Написала она мне три слова на бланке, и я с этими тремя словами пошёл врачу по ногтям и подошвам. Он уже не отпирался, а только долго разговаривал с кем-то на посторонние темы. Но, наконец, выписал рецепт на мазь, прицепил к нему эту справку и отправил меня в Медикал-соплайз за ботинками. Ходьбы между офисами врачей и магазином не так уж много, всего минут пятнадцать. Прихожу, а там велят мне сесть в очередь. Я сажусь в очередь и от нечего делать наблюдаю и слушаю. Посетителей двое, а продавцов - четверо. Две дамы работают с двумя пожилыми клиентами, ещё одна дама, симпатичная, пудов на десять, громко говорит по телефону со своей мамой на темы маминых «апойнтментов», чтоб одни «кенселать», а другие, наоборот, «мэйк». А четвертая, видать по повадкам, главная, величаво сидит за столом, поводя глазами по тем полкам, что выше голов клиентов. Эта её поза выстроена так, в назидание клиентам, чтобы лично они к ней даже и не думали обращаться. А только через подчинённых. И повеяло на меня от этой сцены высокомерного труда, чем-то давно забытым, советским социалистическим.
Подходит моя очередь, подаю я свои бумаги и опять «абзац»! «Идите, - говорят, - обратно к врачу по ногтям и пусть нам выписку даст из истории болезни. А то, каждый раз он нам голову морочит и клиентов приходится туда-сюда гонять. Следующий!» Побежал я снова к врачу, который мне ногти постриг, а справки не дал, поймал его в офисе, требую выписку из истории болезни. Он и так, он и сяк крутился, но не того напал. Если я чего решил, то остановить меня трудно: инерция большая. Тем более что «Саламандру» дадут бесплатно, как по закону полагается. Вырвал он лист из истории болезни, оторвал зачем-то заголовок, сделал копию и отдал мне. Снова пошёл я в медицинский магазин, снова подал бумаги, а они мне говорят: «У нас этой мази, как в вашем рецепте нет, не держим. Возьмите другую, она даже лучше с витаминами».
- Глядь, а это такой крем, который всем пенсионерам бесплатно дают, и народ уже не знает, что с этим кремом делать. Затоварились все. Выбрасывать жалко, а всё не вымажешь. И на мои подошвы эта мазь мало действует, я знаю, испытывал её. Спасибо, говорю, но вы мне дайте то, что доктор прописал. Тем более что она, эта мазь, на мои ступни хорошо действует». - Вот ещё чего придумал, - говорит продавщица, - это же нам нужно специально для вас одну коробочку мази заказывать». Тут даже десятипудовая красавица отвлеклась от обсуждения «апойнтментов» по телефону с мамой и мимикой, плечами, грудью и, вообще, всем телом колышется и возмущается. Бери, мол, чего дают, а то и этот крем отнимем. - Пугает. Тут, конечно, нашла коса на камень. И я вежливо, но твёрдо говорю:
«А почему бы вам ни выписать две-три баночки? Я их все возьму и не буду вам долго еще надоедать». - «Не положено, - говорит мне голосом советского вахтёра продавщица. «Почему?» - спрашиваю я. Тут уж продавщица возмутилась моей настырностью и отослала к начальнице. А та сидит, как камень в лесу, и изображает неземное существо. Вроде как будто она зав базой в Житомире.
- Ну и что? - говорит начальница и смотрит на меня тем давно забытым взглядом, когда вместо тебя видят пустое место. - Не будем ничего мы заказывать. Вот ещё не хватало, каждый тут придёт: то ему это, то ему то.
- А какая, - говорю я вежливо, но строго, - какая у вас аргументация?
- А такая, что не будем заказывать, и всё. Не хотим! Вас устраивает такая аргументация?
Тут я просто дар речи потерял, какой-то сдавленный писк из горла выделяю и стою - глазами лупаю.
И чтобы добить меня окончательно, пустоглазая начальница говорит, обращаясь уже не ко мне, а ко всему передовому человечеству, поверх голов: «Ко мне даже американцы иногда звонят. Я и тем говорю - Сорри, чего нет, того нет! Так прямо и отвечаю - даже американцам!
Тут от обалдения, я говорю ни к селу, ни к городу: - Я тоже американец.… И, хотя это чистая правда, но лучше бы я этого не говорил. Как из засады выскакивает вдруг десятипудовая бухгалтерша и кричит: - Вам сказали раз, и достаточно. Это у жены своей можете требовать, что вам нравится.
От такого натиска, пятясь к выходу, я ошеломлённо бормочу:
- Какая ещё, жена. Нет у меня жены…
- О! - В один голос радостно восклицают обе, - конечно! Ещё - бы! - Мол, ясное дело, что у такого никудышного мужичонки, тем более диабетика, откуда жене взяться. Какая женщина на этаком зануде свой взгляд остановит?
Вот такая история с географией.
И ничего особенного в этом бы не было, если бы дело в России происходило. А здесь-то Америка всё-таки! Короче, к хорошему люди быстро привыкают. Повезло ещё, что инфаркта не случилось, - прошлая советская закалка спасла, ещё всё-таки осталась от ЖЭКов и очередей в магазинах. Не до жиру, быть бы живу!
Ну, так как всё-таки, - спросите вы, дорогие читатели, - дали ботинки «Саламандра», в конце-то концов, или нет?
А вы как думаете, дадут такому, хотя и со справками о диабете? -
Правильно! - Невермор! Догонят и ещё раз дадут… Они и сироту обидят, и вдову, эти одесситы. Ничего у них святого нет. Кто-то другой в моих ботиночках немецких по Гири гуляет. Не для того этот Медикал соплайз одесские люди держат, чтоб всяким там эсэсайщикам «саламандры» раздавать. Они их по вашей справке получат с базы, а потом толкают своим людям за полцены. Забыли, что были мы все пришельцами в земле Египетской. Забыли заветы: «Никакой вдовы, ни сироты не притесняйте. Если кого-либо из них ты притеснишь, то когда возопиет ко Мне, услышу Я вопль его. И возгорится гнев Мой, и убью вас мечом, и будут жены ваши вдовами, и дети ваши сиротами».

ТУПЕЙНОЕ ХУДОЖЕСТВО

Или рассказ о том, как Господь предостерёг художника от мести и гнева.

…Он платит мне злом за добро.
Пусть то и то сделает Бог с врагами Давида, и ещё больше сделает, если до рассвета утреннего
из всего, что принадлежит Навалу,
я оставлю мочащегося к стене.

Тут недавно, года три назад, юная парикмахерша Лина вступилась за честь всего русского народа. Она одному художнику от слова «худо», смело сказала: «Из-за таких, как вы, американцы Россию перестали уважать!».
А в эту парикмахерскую юная патриотка Лина пошла работать из-за того, что там хозяйкой была настоящая американка по фамилии Димитриадис. Что характерно, - заведение было в самом центре города. Стрижка там, вы не поверите, стоила 100 долларов, а парикмахерами были исключительно геи, которые разыгрывали перед старухами посетительницами, как говорится, «театр интимных прикасаний», и вообще, становились на одно колено, откидывались в восхищении назад, и всеми своими театральными ужимками и прыжками приносили заведению дополнительный доход. Однако, в отличие от российских заведений такого типа, не переходили, в плане секса, пределы, дозволенные калифорнийскими законами. Грубо говоря, не лезли посетительницам за пазуху и в трусы, тем более, что там ничего интересного не было, - так, пустяки. И наша героиня была допущена этих старух после сеанса в себя приводить и мазями мазать, чтобы краше казались после стрижки.
В России, конечно, как считают патриотично настроенные девушки, более солидный подход к парикмахерскому делу. Что говорить! Во времена перестройки нововведения коснулись всех сфер красоты жизни. А то, что парикмахерские салоны в России после 7 вечера превращаются в дома терпимости, уже знают все, кроме работников исполкома. Попросту - парикмахерский салон, это бордель, где можно наслаждаться девушками по сходной цене. А кто хочет, то может там и наркотики купить. Менты на таких заведениях, как осы липнут: и деньги, и девушки бесплатные. И всё тихо-спокойно. У нас, на Петроградской такой бордель прямо на Кировском проспекте, напротив улицы Графтио, на бульваре. Я там часто гулял по вечерам с собакой и мог наблюдать всякое. Всё было ясно даже моему псу. Но ему, конечно, было много более понятно, так как у него чутье было на это дело исключительное. Бывало, только я протяну руку под одеялом, чтобы жену обнять, как он, тут же, из прихожей бежит, царапается в дверь спальни и садится наблюдать.
Ну не будем отвлекаться на несущественные детали, а то они нас далеко заведут. Вернёмся к парикмахерской и к художественной личности, от слово «худо», которую девушка обличила и поставила на место...
Но только ещё надо сказать, что эта Лина, имела небольшое, но очень специальное образование, которое власти относят у нас к культурно-просветительной области. Поскольку с ленинградским ПТУ (только для девушек), что находится на Мойке у Поцелуева моста, соседствуют казармы общевойскового училища, то наша парикмахерша настроена исключительно патриотично. Можно сказать, что она просто всосала этот патриотизм. Но это ещё не всё - она изучила американский язык в таком совершенстве, что может разговаривать с хозяйкой и клиентами без переводчика. Сами понимаете, девушка может обслужить в Америке по самому высокому классу.
И вот как-то зашёл разговор, и она говорит некоей уборщице, что хорошо бы украсить их милый парикмахерский салон нетленными живописными произведениями. И что хозяйке-американке это было бы исключительно приятно и полезно для развлечения и отвлечения посетителей. А почему возник такой разговор? Отвечаю: дело в том, что уборщица, чтоб повысить себе цену, часто хвасталась Лине, что бойфренд её - настоящий художник. Он ещё в России специализировался в области Nude, а её (уборщицу) просто обожает, и с неё тоже пишет обнажённые картины. И может быть, кто-то из посетителей захочет купить такую картину. И тогда всем будет выгода - даже уборщице, тем более, что художник, хотя сейчас временно расстался с ней, но обещал ей процент с продажи этих картин.
Короче, довели это предложение и до художника, и до хозяйки. Идея всем понравилась: художнику - потому, что он размечтался разбогатеть, хозяйке, - что можно будет увеличить цену за стрижку в салоне с оригиналами живописных картин, Лине, - что угодила хозяйке, а уборщица вообразила, что художник к ней снова вернётся в знак благодарности.
Долго ли, коротко, но настал торжественный момент, и хозяйка приезжает в студию к художнику отбирать картины достойные стен парикмахерской. И вот она садится в кресло перед мольбертом, а художник вытаскивает одну за другой художественные картины и демонстрирует их на мольберте, изредка выкрикивая односложные английские слова, типа: Йес, грейт, бьютифул, вандерфул, вери найс. Лина-парикмахерша переводит, а уборщица у порога эстетически переживает этот, с позволения сказать, перфоманс.
Посмотрев некоторое время акварели с голыми дамами исключительной красоты, хозяйка парикмахерской строит на своём лице милую улыбочку и говорит, обращаясь к Лине, мол, вери гуд, подходяще, дескать, для того, чтобы отвлекать клиента отражениями в зеркале, но нельзя ли ещё увидеть что-нибудь для «для души», которое можно будет повесить в прихожей.
А как же, говорит художник, у нас как в Греции, всё есть, что вам угодно. И выволакивает перед хозяйкой большой натюрморт с цветами и дарами природы в виде груш и чернослива. Но без рамы. Кстати, голые тётки тоже без рам прозябают ввиду бедности автора. Разомлевшая от искусства хозяйка, гордо подбоченивается и, проявляя чудеса бескорыстия перед своими сотрудниками, говорит буквально следующее: Поскольку мне очень симпатичны эти работы, говорит она, то я хочу, чтобы художник сделал для этой живописи рамы со стеклом. И если это будет стоить недорого, то я это дело оплачу. В смысле - рамы. Я хочу, чтоб у меня в салоне картины в рамах висели. А то без рам это как-то мне западло.
И мисс Димитриадис засобиралась уже уходить, когда, видно, не до конца ещё осчастливленный таким жестом щедрости художник, пролепетал что-то о том, что, мол, хорошо бы и договор сейчас подписать о намерениях. И как принято в мировой практике, он им дает картины в рент, а они ему, хотя бы по сто долларов в месяц за использование картин. Лина даже опешила, сначала и переводить такое хозяйке не хотела, но уж очень художник просил. «Естественно, - перевела обратно хозяйкины слова Лина, - что никакие бумажные отношения здесь неуместны. И я художника, как друга пожалела, из любви к искусству. А художник может только гордиться, что в моём замечательном салоне его картины будет кто-то глядеть. И если его сердце окончательно не зачерствело, добавляет Лина, то после выставки, он может какую-нибудь картину хозяйке за это подарить».
И уехали они.
Ну, в надежде на продажу, конечно, художник купил багет, стекло и столярный инструмент, чтобы сделать рамы собственными руками, как дешевле. Багет и картон для окантовки акварелей он специально подбирал под окраску стен салона, таблички изготовил о том, как картина называется и почем стоит, в общем, отнёсся к делу с душой и развесил картинки по стенам парикмахерской. Удовлетворённая богатым видом почти музейного интерьера хозяйка, оплатила материалы для рам из счетов на благотворительные нужды, не облагаемые налогом, и, ахавшие от восхищения клиенты парикмахерской, стали платить чаевые за стрижку несколько больше прежнего.
Наш художник стал туда раз в месяц наведываться, принимать поздравления персонала парикмахерской и интересоваться, не продано ли чего. Хозяйка мило ему улыбалась, но приблизительно через полгода, ей надоело ему отвечать, что картины прекрасные, она в эти картины просто влюбилась, но ничего не продано, потому что ей хочется, чтоб они висели подольше. Художник вежливо грустил, но любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда, как говорится. И вот, через год он сообщает хозяйке, что завтра увезёт картины, так как договорился их выставить в кафе «Брю-ха-ха». И снимает несколько картин для примера. И тут возникает немая сцена с разинутыми ртами и выпученными глазами посетителей и персонала. Вместо ярких жизнерадостных картин с обнаженными красавицами перед глазами парикмахеров и клиентов предстает вид неопрятных голых стен, наподобие щербатого рта, из которого вытащили золотые коронки. Рожа у хозяйки вытягивается, и все начинают смотреть на неё, и замечать следы вредных пристрастий и пороков. Художнику даже неловко стало от такой метаморфозы со снятием картин.
А наша героиня Лина, чутко уловив перемену настроения хозяйки, начинает, как бы отвлечённо, говорить о том, как бессердечны и неблагодарны бывают некоторые люди, чьи картины были удостоены чести висеть в их парикмахерской. И при этом искоса смотрит на хозяйку и дает художнику ненароком понять, что картины нужно в знак благодарности оставить в салоне навсегда. «Да-да, - говорит ей мисс Димитриадис, смягчившись, - ты переведи ему, что, в крайнем случае, часть картин из тех, что мне не так сильно нравятся, он сможет забрать, если заплатит мне за мои рамы кеш, то есть наличными». И тут художнику кое-что становится ясно. Бедный художник начинает соображать, в какую передрягу он попал. И хорошо, что ему ещё хватило сообразительности не возникать сейчас, а то, что утро вечера мудренее, знает каждый с детских сказок. Короче, нужно каким-то образом свои картины выцарапывать из лап наглой мошенницы.
На следующее утро, к тому часу, когда приходит дежурная на франдеске парикмахерской, подваливает догадливый художник и начинает снимать работы и сносить в свой старый автомобиль. Дежурная знает художника, но ещё не знает о вчерашнем происшествии. На этом и был построен план художника, и всё дело решала быстрота его ног и рук. Снимая картины, художник сообщает девице, что обо всём договорился с хозяйкой, но девушке это до лампочки, ей нужно срочно себя в порядок привести перед приходом посетителей. И вот, когда художник уже несёт к машине две последние работы, он видит, как из-за угла, тряся задом, бежит в парикмахерскую мисс Димитриадис. И увидев, что её подозрения оправдались, и художник уже закрывает заднюю дверь своего старого стейшен-вагона, хозяйка, уже ни на что не надеясь, спрашивает, принес ли он ей деньги-кеш. «Райт нау, райт хер!» -отвечает художник и уезжает.
И через пару часиков, довольный тем, что картины находятся дома в безопасности, возвращается в салон. И вот тут-то юная парикмахерша Лина произносит свою сакраментальную фразу, с которой и начинается наше повествование: «Из-за таких как вы, нас, русских, американцы не любят». Но поскольку у художника денег всё равно, как не было, так и нет, и никогда их не будет, и картины не проданы, то он доволен уже и тем, что его здесь, фигурально выражаясь, не «причесали». И он согласен отдать одну картину за материал для рам. Но хозяйка уперлась на своём и, хотя он обещал ей выплатить всю сумму чеками по 15 долларов ежемесячно, её даже этот роскошный вариант не устроил. «Не нужно чеков. Давай, - говорит - наличными и сразу». Ну, просто за горло взяла. «Ах, так, - говорит художник, - тогда прощайте!» И ушел, сопровождаемый угрозами всего женского коллектива. И сам так разгневался, что хотел ночью поехать и все их зеркальные окна камнями перебить. Но сильно спать хотелось, да и где теперь камни в городе возьмёшь?
А через три-четыре дня приходит ему письмо с вызовом в полицию, где он подозревается в грабеже собственных картин из парикмахерского салона. Так что, рано гневался наш обидчик американского народа.
В назначенное повесткой время приходит этот голубчик в полицию и ищет отдел «Грабежи», а в отделе спрашивает детектива по фамилии Афигеян. Его английский язык американцы иногда понимают и, через какое-то непродолжительное время, примерно через полчаса, к нему выходит здоровенный мужик и пристально на него смотрит. И на чистом русском языке с армянским акцентом ему говорит: «Вот что, художник, на тебя заявление поступило от госпожи Димитриадис и двух её свидетельниц: Лины и Симы-уборщицы. Особенно свидетельницы за её деньги переживают, и, главное, тебя уборщица характеризуют крайне отрицательно. Ты, давай, по быстрому отдай ей деньги за рамы и дело с концом». «Ничего себе дела, - удивляется мастер кисти и резца, - так это уборщица мне мстит, оказывается! Это моя бывшая гелфренд злится и хочет меня посадить, - поясняет он детективу. - Она в нашем доме, в соседнем аппартменте живёт». «Понятно, - отвечает «Шерлок Холмс» и в глазах у него загораются весёлые огоньки дедуктивного метода. - Наверное, - говорит он проницательно, - она видит, как к вам другие дамы ходят, и слышит за стенкой специфическую возню и возгласы». «Ну, конечно не без этого», - отвечает художник с облегчением оттого, что человек попался понимающий. «Тем не менее, раз заявление поступило, то мне нужно на него реагировать. Но поскольку, как я чувствую, у тебя всех денег нет, то отдавай ей постепенно». - «Так ведь чеки не берёт! Почему-то хочет кэш и сразу всё» - горюет наш художник. Тут детектив берёт телефон и начинает разговаривать с хозяйкой салона на английском языке. Строго с ней поговорил и передал художнику вот что: «Отдай одну картину, которая ей нравится, и она к тебе претензии больше не будет иметь». И сделал он так, как было сказано.
И вот встречает художник недавно эту бывшую уборщицу, которая теперь, и шести лет не прошло, уже бухгалтер малого предприятия. Разговор заходит о прошлом, и она ему говорит: «Ты знаешь, - говорит она, - а твоя обидчица мисс Димитриадис, оказалась впоследствии наркоманкой, совсем на дно пала. Пала она на дно и бизнеса своего, салона этого, лишилась из-за пагубного пристрастия к наркотикам. Подорвали здоровье и разорили они её и, где теперь сама, неизвестно». -«Ай-яй-яй! - продолжил художник: - И замерло сердце её и стала она как камень - сказано в Первой Книге Царств. - А что-же там теперь?» -«Парикмахерский салон, и хозяйка там русская. Лина, её зовут».
И услышал я об этом, и ушёл, говоря слова Давида: благословен Господь, воздавший за посрамление, нанесённое мне Навалом, и сохранивший раба Своего от зла; Господь обратил злобу Навала на его же голову.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ

Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему, дай славу,
ради милости Твоей, ради истины Твоей.

Псалом 113.-9

Один мой знакомый поэт курит только самые дешевые сигареты -”Памир” или “Приму”. И если вот в такой интеллигентной компании, как наша сейчас, у него кто-то попросит сигаретку, то он первым делом громко предупреждает: «Это дерьмо, они без фильтра, я предупреждаю, это только я курю». И смотрит умоляюще - а может быть подействует. Но это не действует, не на тех напал, все равно стреляют. Он уже и надвое стал сигарету переламывать - все равно стреляют. До чего дошел, во времена ГКЧП и развала Советского Союза - окурки потрошил и ссыпал в мешочек. Потом всем показывал этот мешочек вонючий! - просто страшно! Самое отвратительное, что он этот, извините за выражение табак, курил из знаменитой Федоровской трубки,.
А тут - случай подвернулся. Его друзья пригласили в Америку, чтоб он посмотрел и позавидовал, как они здесь хорошо устроились. Есть, знаете ли, у наших соотечественников такая черточка, любят показать «интеллигентам», в каком дерьме те продолжают жить на родине. Ну, конечно, вслух это не говорят, но, показывая хаусы с басрумами и бедрумами, не преминут, как бы ненароком взмахнув рукой в сторону соседского дома, сказать: «А вот здесь одна старуха- миллионерша живет, а вот там - голливудская знаменитость, и вообще, здесь район очень богатых людей».
Они, конечно, ценили его как великого поэта и властителя дум, тем более, что он некоторые свои стихи писал, как бы от имени Пушкина. Вспоминается что-то такое элегическое:
«Тарам-там-там. Ни огонька вдали.\ Лишь изморозь в полях земли немилой…\Чернила высохли? Перо застыло?\ А кровь на что? \…Прощайте, Натали».
Хоть звали его Изя, но Пушкина он настолько уважал, что даже всех жен подбирал только по имени Наталья. На всякий случай Изя даже единственную дочь Наташей назвал - вот как он Пушкина любил. Он был очень известен в своей области, он на всю Днепропетровскую область был известен своими стихами типа: «Бобик Жучку взял под ручку И пошёл с ней танцевать. А Барбосик - черный носик стал на дудочке играть». И вот с этими стихами его вызвали в Америку, чтоб перед ним гордится своими успехами в жизни. Дорогу ему оплатили, поселили у себя в доме. В общем, повезло нашему поэту. Устроили ему выступления перед любителями с чтением собственных стихов и сбором пожертвований на дело русской поэзии.
Но вот, когда он, с этими, с позволения сказать, «друзьями» поссорился, и они, подонки позорные, его на улицу выгнали голого и босого, и без денег, - вот тогда он, возопил: «Ты удалил от меня друга и искреннего; знакомых моих не видно. Между мертвыми брошенный, - как убитые лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь»… Вот тогда он на улицах, как поётся в детской песне: «А бедный Чарли Чаплин окурки собирал». Потом говорил мне с восхищением: «В Америке - все самое грандиозное, даже окурки самые большие в мире и в наибольшем количестве».
И делился передовым опытом: «Как в Америку поедешь, то знай, самые большие окурки около лифтов в гостиницах и на автобусных остановках».
А чего его «друзья» выгнали, я досконально уже не помню. Он сильно гордый, видать, и таким перед ними и в Америке предстал. Тем более, что характер у этого служителя муз был довольно капризный всегда. Я бы сказал - несколько женственный был характер, и у него даже губки бантиком были. Поэт - что с него взять!
А надо сказать, что, дело происходило как раз перед Рождеством. Но всё, слава аллаху, кончилось хорошо, в конце концов, как и полагается во всех рождественских рассказах.
Из-за чего они там переругались, я не знаю, но слухи доходили, что из-за пустяков, из-за одной его невинной привычки - Изя с детства мыться не любил. Ну, не любит человек мыться, чего прицепились.!?…И эти американцы поганые, его за это на улицу выгнали!
В деле обструкции особенно муж усердствовал. Он имел фамилию Калмеер, и был просто прожжёным материалистом. А жена была более чем снисходительна к поэту. Нет! Вы только представьте себе этого Изю, эту субтильную персону, которая ежеминутно из чувства благодарности норовит с утра до вечера читать вам лирическую поэзию. И ему даже некогда в ванную сходить из-за этого. И на первый взгляд он может показаться неопрятным. Но вы глубоко не правы, и совсем не знаете женскую натуру. Женщины многим могут пожертвовать из-за любви к настоящей поэзии. Им такая богема экзотичной кажется, особенно, когда муж бездуховный. Вот у меня есть знакомый художник, так он рассказывал, как много усилий ему требуется, чтобы уговорить девушку отдаться, в том случае, если они у него дома. А вот только приведёт он такую недотрогу в свою заляпанную красками мансарду, где даже кровати нет, а только мольберт стоит, и матрас в углу валяется, так просто каким-то чудом с девушки сползает одежда, и даже иногда трусики. Так и тут. Видать жене этого преуспевающего бизнесмена не в кайф было слушать материалистические бредни о работе, компьютерах и долларах. Ей, естественно, хотелось духовного, ей хотелось возвышенного! А запах немытого поэта только подлинности чувств подбавлял. Да только запах к делу не пришьёшь, ну и придрался этот Калмеер к тому, что поэт сильно грязный и плохо пахнет. И, кроме того, стало ему в собственном доме, мол, дискомфортно, так как поэт всю мебель переставил. И это - правда, я сам знаю у него такое дамское начало: как Изя к кому приезжает, так первым делом начинает в чужом доме мебель переставлять. Иногда он мне напоминал ту дамочку, которая, сбежав от мужа к поручику Лукашу, первым делом заставила Швейка мебель передвинуть. И если кто про Швейка любит читать, то этот эпизод должен помнить. Короче такая женственная черта и стремление перестроить чужой комфорт под себя, были сильно развиты у нашего поэта. Он объяснял это стремление тем, что переставив мебель, он как бы вил гнездо для грядущих поэтических грёз и фантазий.Однако грубый Кальмеер разорил его гнездо в своём доме и не позволил поэту высидеть шедевр всех времён и народов. И выгнал он гордого, но ранимого поэта на улицу.
Представляете себе, в декабре, в незнакомой стране, без языка, что называется, человека на улицу выгнать, - какое сердце нужно иметь каменное! Единственно, что хорошо, что в Сан-Франциско климат не морозный, и на зиму приезжают со всей Америки бездомные зимовать. А если, не приведи господь, температура ниже десяти градусов тепла, то Армия Спасения синтетические одеяла раздает всем желающим. А кормёжка в некоторых благотворительных точках происходит при любой погоде. Только очередь минут на десять. Ну, а курево нужно добывать самому.
Вообще-то картина, живописующая местных нищих, на первый взгляд экзотична в таком романтическом городе, как Сан-Франциско, но неприятна в реальности, данной нам в ощущениях. Есть в русской классике такой рассказ, под названием «Антон-Горемыка», как эмигрант из Украины оказался в Америке без денег, без языка и все его обижали. В отличие от этого бедолаги, наш поэт нечто слышал о хиппи и битниках, знал и о том, что современные поэтические и художественные личности издавна обитают на перекрёстке улиц Эшбури и Хайд. Вот Изя туда и почимчиковал. Тем более, что Изин большой нос, среди всех этих алленов гинзбергов и вейсбергов не очень выделялся, а даже, сами понимаете, полностью вписывался в авангардистский пейзаж. Неумытый Изя даже в самых своих смелых мечтах ещё на родной Украине не мог представить, что он, стоя на знаменитом углу улиц Эшбури и Хайд будет завывать свои диссидентские стихи. Весь Днепропетровский союз художников будет ему завидовать потом, когда он вернётся и об этом расскажет. - Живая легенда с Чечеловки. И, думал он, ясное дело, всякий любитель поэзии подаст ему пожертвование. Но человек предполагает, а судьба располагает: никто в нем не захотел увидеть служителя муз, тем более, что на углу толкались другие «отказники от мытья шеи и ног». И вообще, через непродолжительное время всю эту разношерстную компанию с угла попёрли, потому что это знаменитое место было давно запродано мэрией какому-то черному инвалиду в коляске. Этого ветерана спида и прочих болезней привезли сердобольные американки. Он был задрапированным в одеяло с искусно нашитыми разноцветными заплатами. Черный попрошайка настолько обнаглел, что даже стаканчика не протягивал, а сидел и слушал музыку в наушниках, а рядом стоял кусок картонной коробки с посланием прохожим. Короче, дамы прогнали всех остальных, кто загромождал своими лохмотьями подход к попрошайке в автоматизированной, как дорогой автомобиль, коляске. Короче, поэтам и всякой швали , фигурально выражаясь, дали под зад. А горемыка Изя настолько выглядел несчастным, что его даже хотела укусить чья-то собака. До вечера кочевали бездомные философы, поэты и музыканты между Голден Гейт парком и улицей Дивизадеро, и за это время наш «рождественский сиротка» спроворил у входа в Гудвилл джинсы, свитер и одеяло Армии Спасения.
Однако ночь внесла свои коррективы в его судьбу. Нужно сказать, что Изя, при помощи мимики и жестов, а также используя другие междометия, разговорился с одним бродячим гитаристом. Музыкант оказался очень симпатичным, тем более с одним глазом. Этот человек время от времени садился на тротуар, делал постную рожу и, без толку дёргая струны гитары, изображал музыку. Помучив инструмент достаточно долго для того, чтобы окружающие поняли, что это он не музицирует, а просит денег, они, чтобы отвязаться давали ему денег, и он с благодарностью переходил на другое место. Изю он не прогонял, а даже приветствовал, когда поэт пританцовывал, стоя сзади. Наш богемный персонаж немного воспрял духом и после кормёжки размечтался, как он и завтра будет тоже подтанцовывать, а музыкант с ним выручкой поделится. Событий произошло за день много, и Изя прямо с ног валился и нравственно и физически. Попросту говоря, мальчик спать захотел. И так он вошёл в роль свободного хомлеса, что спать он захотел на дикой природе в парке. Это по калифорнийским законам не возбраняется, если ты в полицейском участке зарегистрировался, как любитель спать на природе в духе Уолта Уитмена. Но наш поэт таких тонкостей не знал и просто показал музыканту знаками «спать» и махнул рукой в сторону парка. И только он расположился в зарослях алоэ и ваньки-мокрого, и только он почувствовал блаженное слияние с природой, и только он начал засыпать, как тут его растолкал друг музыкант. Это он хотел представить Изю некоему полупьяному персонажу с бутылкой текилы и в заляпанных красками штанах, - по всему видно, художнику. В общем, состоялась у них опера «Богема» с распитием спиртных напитков и курением марихуаны. Эти две художественные личности «забили косяка» и дали Изе, чтоб тоже затянулся. Но он читал ещё на Родине советские журналы, в которых писалось, что наркотики - прямой путь в могилу, и отказался. А поскольку у него был запас больших окурков, которые он насобирал около автобусных остановок, то, в редком для него порыве щедрости, предложил и новым товарищам по чинарику. Перемежая общение глотками из бутылки с дружескими объятьями, компания становилась всё теснее и теснее, пока художник не стал целоваться и стягивать с Изи штаны. Бедный поэт, что называется, чихнуть не успел, как почувствовал себя опрокинутым на спину. И вот тут-то наш Изя-горемыка понял, что его беды ещё не кончились, и стал брыкаться и вопить. Этот шум, нежная возня и крики нарушили общественный порядок настолько, что как из-под земли вдруг возникла голова полицейской лошади и фуражка. Сам полицейский стал разговаривать в свой радиотелефон и даже не смотрел на «богему», натягивающую брюки, в количестве трёх пар. Музыкант и художник, вдруг вспомнившие правила приличия, видно застеснялись полицейского и, покрывшись краской стыда, в чём я сильно сомневаюсь, рванули в заросли олеандров. Перед лошадью полицейского остался стоять в слезах только наш поэт. И от пережитых несчастий видимо, крыша у него немного начала ехать, потому что он стал причитать и плакать на русском языке:
«Праведен ты, Господи, и справедливы суды Твои. Нечестивые поставили для меня сеть; но я не уклонился от повелений Твоих. Да приблизится вопль мой, пред лице Твоё, Господи. Воззри на бедствие моё, и избавь меня ».
Лошадь, конечно русского языка не понимала, а полицейский эти звуки речи и интонации раньше где-то слышал, потому что он сказал: «Рашен, ком хер». Поскольку два слова из трёх напоминали Изе родной язык, то он вылез из кустов, и пошёл из парка вслед за хвостом полицейской лошади, продолжая стенать.
«Прежде страдания моего я заблуждал, а ныне слово Твоё храню. Ожирело сердце их, как тук; я же законом твоим утешаюсь. Я стал как мех в дыму, но законов Твоих не забыл».
-Они вышли из парка и углубились в улицы Ричмонда:
«Сколько дней раба твоего? Когда произведёшь суд над гонителями моими? Яму вырыли мне гордые, вопреки закону Твоему. Все заповеди Твои - истина, несправедливо преследуют меня, помоги мне».
От равномерных движений копыт и хвоста горемыка немного успокоился и вскоре почувствовал, что он стоит перед домом с ярко освещённым входом, иконами и крестами на маленьких куполах. «Вот. - Сказал полицейский людям, стоявшим у входа. - Привёл к вам русского рождественского сиротку. Последователь философии природы поэта Уитмена. Проявите христианское милосердие». И уехал, цокая копытами по асфальту.
Три дня ночевал в христианском странноприимном доме баптистов наш Изя. Его кормили, приносили вещевые подарки радостные христиане. Сердобольным старушкам в кои-то веки привалил случай опрокинуть море милосердия на настоящего сироту, тем более несчастного еврея. Они ему даже денег дали, чтоб он доехал до аэропорта. Радостный и полный впечатлений поэт улетел домой, в Украину. Билет-то у него был куплен раунд-трип, то есть туда и обратно.
И СИДЕЛ ПОЭТ В САМОЛЁТЕ, И БЫЛА ДОРОГА ДОМОЙ СЛАДОСТНА И ПРИЯТНА, И РАСКАЧИВАЛСЯ В ТАКТ ВЕЧНЫМ СЛОВАМ ПСАЛТИРИ: «Я заблудился, как овца потерянная; взыщи раба твоего; ибо я заповедей твоих не забыл. Крепка мышца Твоя, сильна рука Твоя, высока десница Твоя».

РАССКАЗ О ЛЮБВИ В ЭПОХУ РАЗЛОЖЕНИЯ

Не женись на разведенной - это грех и прелюбодеяние”.
Тора. Шемот21-22
Вот ты смотришь на меня и думаешь: «Какой здоровенный, жизнерадостный мужик! На морде оптимизм натурально нарисован. У него, наверное, все всегда хорошо, полно баб и никаких комплексов». - Запомни, мой дорогой - внешность обманчива и за бодрым видом и зычным голосом может скрываться глубоко одинокое сердце. Если хочешь, я тебе о себе расскажу всё, как есть.
Год назад началась эта таинственная история, когда в тоске и печали от того, что и в искусстве, и семейно я одинок, и хоть дамы, в смысле секса, не проблема, но слова не с кем сказать, когда даже родной сын, которого я сюда в Америку из дерьма вытащил, спрашивает у своей жены,: “Можно нам папа хотя бы будет звонить?” - а та отвечает: “Нет! Когда надо будет, сами позвоним!” - вот в это время одна знакомая семейная пара (он - дворник-менеджер в богатом доме, она - нянька-бэбиситер у американцев) предлагает познакомить меня с приезжающей на постоянное жительство в Америку своей родственницей. Она, говорят, очень интеллигентная, работает старшим научным сотрудником в музее поэта Александра Блока, закончила астраханский пединститут и заочный искусствоведческий в Академии Художеств, декламирует постоянно стихи и вообще, жизнь её была бурной, но сейчас она поверила в Бога и стала не от мира сего.
Этакая, говорят, тургеневская девушка. Или, скорее даже, чеховская “Мисюсь, где ты?” родом из Астрахани, из чистой и непорочной русской провинции. Лицом красавица сорока шести лет, хотя попа несколько полновата. Разведёнка. При ней находится такая небольшая девчурка, которая никак не помешает вашему семейному счастью и интеллектуальным усладам. Так что жди. Мы ей о тебе сообщили. И действительно, через полгода приезжает из Петербурга данная особа, через пару дней её знакомят со мной, в качестве предлога пригласив якобы посмотреть на якобы талантливые рисунки её дочери, бывшей ученицы городской художественной школы. Девица, как девица, довольно зрелая, лет семнадцати. Но одета, как бы в детское, в то, что носила лет пять назад, Даже жалко стало, - совсем они в России , думаю, обнищали. Рисунки заурядные и не так уж их много, но для первого разговора и знакомства годятся. Слово за слово, стихийно возникают стихи и русские романсы, то, да сё, и тут прекрасная лицом мамаша говорит: “Я, - говорит, - хоть и приехала по еврейской визе, тем не менее, православная христианка, глубоко верующая и жить с вами в грехе, невенчанной, не желаю, то есть гёл-френд, бой-френд - это не для меня, так что никаких отношений, пока не зарегистрируемся. А что скажут мои сотрудницы, если этого не произойдет, - просто страшно подумать. Мы все в музее Блока истинно верующие православные, все крестились поголовно и т.д. и т.п. Так, что жить с вами во грехе прелюбодеяния я не могу, и в койку пойду только через ЗАГС или как тут у вас это называется”. То есть, настрой вижу у неё оптимистический, даже, я бы сказал, боевой, и жить со мной она согласная. А куда денешься в Америке сразу по приезде? Только квартиры убирать. А тут, какой никакой муж с ССАем, а не с велфером. По всему, видать, я ей понравился, и она готова делить со мной радости совместной жизни, даже, несмотря на то, что я другого вероисповедания и на четырнадцать лет старше. Она только сказала, увидев у меня на шее могендовид: ”Зачем ты эту бяку носишь? Сними”.
Я издавна знал, что музей Блока - это гнездо антисемитизма, поскольку и сам Блок числится в юдофобах, но я на это внимания мало обращаю. Но тут стала она (видно в противовес моему еврейскому Богу) по всем углам распихивать дешевенькие, сувенирные иконки, с Екатерининской паперти на Невском. Ну, ты знаешь эти иконки с богородицей размером с почтовую марку. Конечно, я всегда подозревал, что среди красавиц-искусствоведок из Академии Художеств отсутствие художественного вкуса - не исключение, а правило. А толстая ядрёная попа - наоборот, очень нравится профессорам-художникам, принимающим экзамены у заочниц из Астрахани и Краснодара. Они два зайца убивают - держат таких девушек в учебном заведении ещё и как модели для студентов. Она мне потом показывала репродукции из каталогов молодежных выставок, где были картины с её изображением. В общем, задела мое художническое нутро.
То есть, свадьбу сыграли буквально через две недели после нашего знакомства. Я от радости интеллектуального общения разомлел, потерял бдительность и “рогом не упирался”.
Как сказано в Торе: «В простоте сердца моего и в чистоте рук моих сделал я это».
(Бырэйшит20-5)
Идеологически меня обрабатывали вполне профессионально! Идейно я был обезоружен ещё и потому, что дворник, её шурин, (или свояк?), мне постоянно напоминал, что жених на 14 лет старше невесты и играл на балалайке русскую народную песню со словами “Жених неприглядный такой. Напрасно девицу сгубили” и так далее.
Совершать таинство брака зачем-то поехали в другой штат, в Неваду, в знаменитый своим игорным бизнесом и какими-то облегченными правилами женитьбы город Рино. Там в пять минут оформили какие-то бумаги, я заплатил немного баксов, и сестра, быстро схватив бумаги по регистрации, сунула в свою сумочку. Мол, всё, попался голубчик! Стали фотографироваться на фоне ЗАГСа, казино и рулеток, и грудастая семнадцатилетняя дочка новобрачной, которую по такому случаю уже специально нарядили, как тринадцатилетнюю, в белые гольфики, хорошо скрывающие бритые ноги девицы, детское платьице и какие-то столь же детские “баретки”, - изображала из себя невинность, которой так сильно не хватало брачующейся. “Дополняла”, так сказать.
Я, как известно, живу в маленькой студии в даунтауне, которая годиться только под мастерскую одинокого бедного художника. Поэтому была снята в пригороде однобедрумная квартирка. После первой брачной ночи молодая была счастлива! А жених как-то приуныл: у него нехорошо зачесалось в причинном месте. “Не бери в голову, - сказала счастливая новобрачная, - У нас в России сейчас “это” у всех. На, прими таблетки и всё пройдет! “ И действительно прошло, но какая-то горечь в душу закралась. А новобрачная, как ни в чём не бывало, стала звонить всем своим знакомым, восторженно сообщать о бракосочетании и демонстрировать голос мужа по телефону. И в Москву, в Петербург и в Астрахань хвасталась она, звоня из заграницы, и радостно сообщала, как быстро она смогла провернуть это дело. Дочка тоже поговорить с подружками любит. Короче, биллы за телефон с сообщениями о свадьбе и восторгам со всех сторон на 180-200 долларов приходилось оплачивать первые месяцы мне. Но самое интересное не в этом. К такому я был готов, так как рассчитывал, что высокохудожественные услады с новобрачной важнее таких меркантильных интересов. Я всегда считал и считаю - за всё нужно платить. А за собственную глупость - вдвойне.
Хотя ради справедливости, нужно сказать, что на всякий случай, (ну, мало ли что), перед свадьбой я задал “невесте” всего два вопроса. Первый - есть ли у неё свидетельство о разводе. Второй - здорова ли она. На оба вопроса она ответила положительно, и даже как бы несколько возмущаясь неуместностью таких вопросов.
К сожалению быстро, очень быстро выяснилось, что и то, и другое - неправда. Во-первых, насторожило меня то, что в разрешении на въезд в США этой семьи фигурировал и её муж, - за три месяца до отъезда проходил с ними интервью в Москве, а потом его оставили в Питере. Всем отъезжанцам известно: разведённых вместе не рассматривают на предмет ПМЖ. Хуже было другое: вскорости выяснилось, что новобрачная имеет болезнь женских органов и не совсем пригодна для секса, - нужна хирургическая операция. Поэтому интимные отношения стали в большой степени оральными и, затем, и вовсе заменены словесной пропагандой. Всё время повторялось к месту и не к месту - о, дорогой, ты мой муж, я твоя жена, мы будем крепко любить друг друга и жить счастливо и всегда вместе, и умрем в один тот же день… Короче, всякая такая сентиментальная чепуха из мексиканских сериалов, от которой я просто со стыда сгорал, но относил это к отсутствию у дамы вкуса и чувства юмора.
Вот, ты меня спроси:- а чего же ты, узнав про обманы, сразу с ней не порвал? Скажу по-правде, очень раскошный образ представляла она для художника. Кустодиевскую “Купчиху за чаем” знаешь? Нравится? - Вот это - она. Я её, полнокровную красавицу, просил время от времени повязать так же, “по-астрахански” платок, набросить шаль на полные белые плечи и пить чай из блюдца. И ставил американский арбуз, и фрукты на стол - “Натюрморт с женой и арбузом”. До сих пор, как представлю её в таком виде, душа замирает от восторга. А-то еще эта купчиха-красавица сделает голову в три четверти, улыбнётся, как Джоконда и застынет. А улыбочку таинственную держит! Моя рука инстинктивно к карандашу тянулась - нарисовать и умереть! Художники, они не лишены некоторой романтичности, знаете ли.
И она, змея, видела искренность таких моих чувств и ценила. И может быть, отчасти была влюблена в меня за это. И, несмотря на неисправность своих женских органов, довольно таки бурно предавалась страсти. Даже болея гриппом, лезла целоваться и так далее. Короче, орально заразила меня каким-то вирусом и естественно я на неё обиделся за это, - за то что зная, что больна гриппом не сдержала свои низменные желания и выражала их через поцелуи, а не другим, более безопасным способом.
Отношения её с Богом и православием тоже оказались несколько сомнительными. Представляясь истинно верующей православной, поставив на полку пачку религиозных брошюрок и растыкав по всем углам копеечные бумажные новодельные иконки она успокоилась. Я-то думал: будет креститься по всякому поводу, будут неугасимые лампадки, моления перед сном и по утрам - ничего даже похожего не было. Правда, пирожки она пекла - чудо! А когда по-первам, я попросил её перед обедом прочесть “Отче наш” и “Символ веры”, она, как-то заикаясь, и с грехом пополам прочла первую молитву, а про “Символ веры” даже и не слышала. “А как же тебя крестили, если ты Символ веры своей не знаешь?” В ответ - только горячие уверения в своем истинном православии. Дальше уже никаких молитв больше не было, и даже перед обедом не крестилась. Да и к чему это, если всё так быстро и хорошо устроилось? И, кстати, с разводом тоже всё откладывалось “на потом”, всё как-то не складывалось: то домашний телефон мужа за неуплату отключили, то муж на работе три месяца не появлялся, то еще какие-то у него неприятности - так объясняла она мне. “Но как же так! - говорю, - Тебя же в тюрьму могут посадить за двоеженство, вернее, двоемужество. Американские законы очень строгие на этот счет. А уж из страны вышлют - это точно. Это же криминал. И вообще, ты же христианка, в какое положение ты меня ставишь перед нашим общим Богом, я же грешу с тобой, как с чужой женой! Вспомни из Библии рассказ про Авраама, Сарру и царя Авимелеха: “И пришел Бог к Авимелеху во сне ночью, и сказал ему: вот, ты умираешь за женщину, которую ты взял, ибо она замужняя”.
- “Да, да - говорит, - я уже послала заявление. Не беспокойся. Через пару месяцев будет тебе документ”.
Но уже проходит четыре месяца, я её снова пытаю о разводе, и выясняется, что на развод даже и не пытался никто подавать. Ни она, ни муж. «Но муж, я клянусь, - говорит она - обязательно подаст заявление! А ты лучше дочке компьютер купи и рисованием с ней занимайся.» И глумливо засмеялась.
“Самое главное, - говорила она, - что я сама ощущаю себя разведенной перед Богом и людьми”. Я же, по простоте душевной, ей говорил: “Ладно, всё бывает. Бывает и так, что приходится обманывать во благо, но теперь, когда я всё знаю, нужно срочно это положение официально исправить - разводись, я готов потерпеть пару-тройку месяцев. И, в общем, нес какую-то романтическую ахинею, а она в это время, наверное, хихикала в душе. И перезванивалась по этому поводу со своей сестричкой, чтобы и та повеселилась. То-есть начала юзать меня прямо внаглую и всё время рефреном - “как же так! Мы расписались! Ты мой муж, я твоя жена, мы умрём в один и тот же день, на тебе ответственность за семью, а ты не хочешь оплатить наши телефонные разговоры». Представляешь!
Но как-то раз, совершенно случайно, я вот, что обнаруживаю: я захожу в дом и слышу, что она по телефону разговаривает с мужем. Она стоит спиной к двери и меня не видит. И так спокойно, уютно-семейственно они толкуют о чем-то интимном, что у меня даже глаза на лоб полезли. Она, через некоторое время, продолжая ворковать, и думая, что это вошла дочь, поворачивается к двери, и ах! - видит меня! И тут уж у неё глаза лезут на лоб. Залепетала в трубку что-то несусветное. Он, видно, ничего понять не может, переспрашивает, а она уже как бы не ему, а мне отвечает на мой немой вопрос. Опять врёт что-то!
Надоело это мне все до чертиков. Нужно разводиться, - всё равно совместной жизни не получается, а деньги с меня на всякие дела требуют. И вообще, я вроде извозчика, грузчика и мальчика на посылках. А секса при этом уже нет никакого, ни орального, ни регулярного - мол я больна, я немножко устала, я -то, я - сё. Короче, я с этим делом решил завязать, потому, что от этой женитьбы проблем не убавилось, а только прибавились новые. Да и растолстела она до безобразия на американских харчах за эти полгода - не обнять уже, до «сути» не добраться, - только декоративно любовался.
Я так устал от её вранья, что, когда забирал свои вещи, сказал ей только, что пусть на развод подает она. И пусть говорит, что ей угодно о причинах развода, так как если подам я, то врать под присягой не буду и причиной развода назову её двоемужество. Смотрю на неё, а она совершенно спокойна и даже от моих слов глазом не моргнёт. «Да успокойся ты на этот счет, - говорит. - Никакого развода не будет. Мы ведь и не женаты вовсе. ... Посмотри на свою копию брачной лицензии, ту, которую я дала тебе два месяца назад. Там нет ни даты совершения брака, ни подписи свидетелей, ни, наконец, подписи того, кто совершает регистрацию». - Я посмотрел потом - всё действительно так, как она говорит - просто разрешение на брак, брачный лайсенс, и никакой регистрации. Так вот, догадался я, почему эту бумагу её сестра так быстро от меня спрятала! И вообще, там в уголке по-английски написано, что эта бумага действительна только в течении месяца со дня выдачи.
Ничего себе дела!
Рассказал я про это друзьям: мужики возмущаются авантюристкой, а жены их говорят: “Это, наверное, она мужа ждёт, когда он квартиру продаст и сюда к ней с дочкой приедет. Она же не могла тебе это прямо сказать. Кроме того, должен же кто-то одинокой женщине, только что приехавшей в Америку, материально помочь на первых порах? Кончилось всё, и забудь!”. А одна, которая помоложе, даже немножко за неё заступилась: «А что вы ей, - говорит, - могли дать? И еще хотите, чтоб за такие деньги она с вами секс имела!» - «Как, - говорю я, - а духовные ценности?»
Но, как всегда, проницательнее оказались женщины.
Пока муж или кто другой не нашёлся, я ей был нужен, как бесплатное перевозочное средство. Уже после того, как мы расстались, она позвонила и попросила, ради всего, что было хорошего, отвезти её на операцию женских органов. И снова она мне вспомнилась кустодиевской красавицей, и из любви к искусству я отвёз её в госпиталь. А в больничной палате, после операции, романтически так, яспрашиваю: “Скажи теперь правду, почему ты с ним не развелась?” - А она совершенно искренне отвечает: “Да как же ты не понимаешь? - Если бы я с ним развелась, то наша двухкомнатная квартира в Питере тогда бы только ему досталась. И никаких денег я бы за неё никогда не получила. А второе то, что здесь, в Америке в материальном смысле выгодней быть матерью-одиночкой. - Вместе с дочкой мы получаем хороший «велфер».
В общем, я сначала даже обрадовался, что отделался малой кровью и небольшими деньгами. Но не тут-то было! Вдруг, когда стала приближаться дата интервью на получение американского гражданства, я вспомнил нечто ужасное. Подавая документы на гражданство, в той графе, где требуется указать свой статус, я написал, что я женат, и что жена моя - такая-то, и проживает по такому вот адресу.
Я ведь и подпись там дал, что клянусь говорить правду! Я и говорил правду, потому, что не знал, что женитьба в Америке состоит из двух, даже из трёх эпизодов: лайсенс, регистрация в церкви или мэрии, объявление в газете. Американским властям всё равно, женат я или не женат, но за враньё под присягой и фиктивный брак столько дадут, что мало не покажется. Стал я бегать по юристам, выяснять, как мне следует себя вести в этом деле, и что говорить на интервью. Кучу денег извёл на лоеров, но всё, слава Богу, обошлось. Хотя чиновник на интервью целый час меня только об этом случае и спрашивал: подозревал фиктивный брак.
Да, - думаю. - Действительно. Получилось всё по библейскому сценарию про Сарру, Авраама и Авимелоха. Но, слава Богу, я - как самый настоящий Авимелох избавился от этой напасти. А кроме того, не зря в Торе написано:“Не женись на разведенной - это грех и прелюбодеяние”.

ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ

Сикстинская капелла

Вы когда-нибудь в Италии бывали? Съездите обязательно. Я вот был на позапрошлой неделе. Очень доволен остался. Получил большие впечатления. Причём, второе по грандиозности впечатление после Микеланджело, после его знаменитой росписи «Сикстинской капеллы» я получил, когда дал по роже одному итальянскому типу. Он, как я предполагаю, не из самых лучших представителей этого талантливого народа. Чернявый такой, чуть выше меня ростом. Короче говоря, он вор-карманник. И залез на свое несчастье ко мне в карман пиджака.
Дело было в аккурат на католическую Пасху. Я целый день в Ватикане ошивался, смотрел рот разиня собор Святого Петра, даже мощи Апостола Петра видел в шкатулочке, но издалека. Там, в этом соборе под куполом Брунеллески почти все Папы похоронены. И этот факт дал возможность нашему гиду блеснуть эрудицией. И вот, говорит он, в этом грандиозном Паноптикуме собраны величественные останки …- это он Пантеон с паноптикумом спутал. Нет, он парень неплохой, очень сильно всех развлекал своими байками, хотя и не нарочно: Вот, - говорил он в другой раз, - на вершине столба вы видите символ Венеции -
Крылатый лев, который держит В РУКАХ раскрытую книгу… Но самое интересное, что кроме меня никто на эти «изюминки» не реагировал. Поэтому к концу путешествия он на меня всё время опасливо озирался, и мне приходилось его постоянно подбадривать, мол, давай, не бойся, хорошо получается и так далее. Конечно, простодушный народ этим гидам доверяет, чего им не скажи - всё в диковину. Мои старые знакомые Гришины мне такие гидовские байки пересказывали лет десять назад, что впору историю искусств закрывать и переписывать наново. Но я таких гидов очень ценю: с литературной точки зрения они просто находка.
«Очень жалею, - я этому Юрию говорю, (его Юрий зовут), - что я свой карманный диктофон не взял в автобус. Я бы все ваши рассказы обязательно на рекордер записывал».
- «И очень хорошо, что вы его, слава богу, дома забыли», - отвечает мне Юрий. Видно его беспокоят соображения относительно копирайта, соблюдение авторских прав. А может быть он стесняется той «дичи» что из него талантливым потоком хлещет? В общем, не знаю. Главное, что он меня одного отпускал бродить по городу, а сам с группой шёл в прямо противоположную сторону. И вот я покинул ошарашенную величием Рима группу, гордо ушёл от тесно жмущихся к гиду бывших жителей Кишинёва, Бельц и Бендер, и стал ходить по вечному городу, стараясь не наступить на белые простыни посреди тротуаров. На этих простынях жители черного континента, попросту говоря, африканские негры расставляли женские кожаные сумки, черные очки, раскладывали пиратские СД и картонные картинки с красотами Италии. Они свои простыни клали в самых тесных проходах, чтоб их никак не миновать. А простыни были для удобства: как только их коллега, что стоял «на атасе», замечал карабинеров и свистел, так международные негоцианты срочно сворачивали за четыре угла свои манатки в простынь, которая превращалась, таким манером, в белый мешок. И давали тягу. Вот такой народный дизайн. Как говорили корифеи конструктивизма: «Функция определяет форму». И ходил я, и поражался величием и грандиозностью итальянских памятников, соразмерностью и гармонией архитектуры, оригинальностью и монументальностью замыслов и свершений великих художников и народа этой страны, но как-то непроизвольно стал сравнивать всё это с Россией. И загрустил. И грусть эта время от времени преследовала меня до конца поездки в Италию, хотя потом я восторгался и Флоренцией, и Пизой, и Вероной и Венецией. Всё как-то щемило, что самые лучшие русские постройки: Кремль, Петербург - это не более, как провинциальные копии некоторых архитектурных и художественных оригиналов и идей, небрежно рассыпанных там и сям по Италии. Мизер какой-то. Причем, дешевые копии. Там делают из мрамора, а в России из дешёвого камня и кирпича. И вот в таком придавленном состоянии я вошёл в римское метро на остановке «Колизей» и, доехав до пересадочной станции, стал ждать поезда. Нужно сказать, что народа выходило и входило много, это понятно: Пасха, Папа должен появиться перед людьми и, вообще, Воскресение. Но, заходя в вагон, я инстинктивно сунул левую руку в карман пиджака и обнаружил там два длинных тонких пальца. В молчаливой злобе я развернулся и с хода врезал по морде владельцу этих пальцев. Он ударился о притолоку двери вагона, что-то заверещал возмущенно, но, почувствовав, что я дам по морде ему ещё раз, выскочил из вагона. Я ему, гаду, даже поджопника не успел дать, так как дверь закрылась. - О чём до сих пор жалею. Во время этого «перфоманса» девушки в вагоне испуганно вскрикнули, а ближайший мужик с уважением спросил, не вытащил ли вор у меня чего. Нужно сказать, что я, посмотрев в карман, обнаружил, что жулик пытался вытащить мой японский фотоаппарат в кожаном чехле, похожем на толстый бумажник. Но зато как хорошо стало у меня на душе после этого! Вся грусть прошла в один момент! И я стал более снисходителен к своей родине, поняв, что есть некоторое сходство между нашими братскими народами. Итальянцы - старший брат, а Россия - младший, те поют, а эти танцуют. И все мы принадлежим к единой культуре и вносим в неё свой посильный вклад. Главное -не победа, а участие.

Культура кофейного питья
ЗАПАХ ВЕНЕЦИИ

Каждая страна культивирует какие-то особые продукты и напитки. Людям этой страны нравится пить, например, чай, а на вино они внимания не обращают. Зато французы и грузины любят вино, а зелёный китайский чай считают просто горячей водой. В странах в восточной части Средиземного моря, в том числе и в Италии, любят пить кофе, а в Украине - компот. Но зато в Германии и в Центральной Европе отношение к пиву - просто святое. Они там ещё в древние времена принимали государственные законы «О чистоте пива», хотя и водку любят. Совершенно естественно, что лучшие водки выпускают северные страны: Швеция - «Абсолют», «Финляндия» так и называется, ну, и конечно, широкий спектр «русских водок».
По правде сказать, географические понятия не строго соответствуют пристрастиям. Я точно знаю, что самый лучший напиток американских негров «Столичная». Они произносят это слово любовно и с ударением на букву «а». А вот в Ленинграде, одно время, несколько лет назад, сильно любили кофе под названием «маленький двойной». И не приведи бог, сказать в приличном обществе на кофе «оно» или даже «она» - подвергнут такого невежду обструкции. Страшно сказать, как кофе уважали. А всё дело в том, что в начале 60-х годов в Ленинграде появились первые венгерские кофезаварочные аппараты. И народ понял, что такое настоящий напиток, а не та бежевая жижа из «титана», которую наливали в добавление к пирожкам с капустой и ливером. И потянулся ленинградский люд в кафетерий ресторана «Московский», то есть в «Сайгон», хороший кофе пить. Там его не разбавляли, если и подмешивали немного «спитого кофе», то только приезжим лохам, а не постоянным посетителям, которых, конечно, отличали. И эти посетители, естественно, не только знали в лицо каждую даму за кофейной машиной, но и по имени называли. И очередь к одной была больше, а к той, что хуже кофе варила, соответственно меньше. А какие люди служили в уборщиках грязной посуды: да тот же самый Колесников -«Колесо» - полиэмилитчик, капитан дальнего плавания и кгбист в одном флаконе! Пить кофе стало действием не только престижным, но и ритуальным. Сложился культ кофе.
Обо всём этом, о «Сайгоне»,я вспомнил в Венеции, на площади Сан-Марко в кафе «Флориан». Самая маленькая чашечка кофе «эспрессо» там стоит четыре евро. Но приносят этот замечательный кофе в маленькой фарфоровой чашечке. Кроме чашечки на серебряном подносе графинчик чистой воды и стакан. На площади суета, шум, миллион народа, а здесь тихо, и в зале слева от входа за круглыми мраморными столиками сидят на красных диванчиках всего четыре человека: две серьёзных японки, мечтательно-романтическая американка лет сорока и я. Стены, потолок, простенки украшены живописью. Живопись - за стеклом, значит старая, берегут, значит. Каждый, кто имеет отношение к литературе, старается отметиться в этом венецианском кафе, древнейшем и главном в кофейной культуре общения. Я не был исключением из правила и взял на память об этом событии меню на 2002 год. А основано кафе ещё в 1720 году Флориано Францискони и известно тем, что варил он хороший кофе, то есть докладывал в порцию всё, что полагается без обмана. Редкая вещь и в век Просвещения. «Сайгон» в Ленинграде тоже был этим славен. А, кроме того, здесь можно было купить, читать и обсуждать статьи и события в итальянских газетах ещё в первой половине 18 века. Так что, как не взять меню на память о стенах, которые помнят Карло Гольдони, Казанову, лорда Байрона, Гёте, мадам де Сталь, Шатобриана, Чарльза Диккенса, Марселя Пруста, Иосифа Бродского. Тут бывали художники, композиторы и артисты: Элеонора Дузе, Руссо, Антон Рубинштейн, Стравинский и Модильяни. А кто соображает, как венецианская экзотика за душу берёт, тот для начитанных, но бедных русских девушек сочиняет стихи.
Вот Паганини,
Вот Эллис Пресли.
Да, вечно буду
Сидеть я в кресле
У «Флориана»
Среди Сан-Марко
И филигранно
Из зоопарка
Толпы туристской
Тянуть, что надо…
Это Евгений Рейн вдохновенно сочинил для тех, кто не может ввиду отсутствия средств и возможностей Венецию посетить. И он их приобщает к тому месту, где намеревается сидеть в Вечности вместе с ниже и выше перечисленными: По правде сказать, он давно уже «из зоопарка тянет» - тянет, тянет мертвеца, ламца-дрица-аца-ца. (Смотри-ка, и я тоже, благодаря ему, стихами заговорил. Что и говорить, класс - учитель Бродского!). Он всю книгу о Венеции открывает, как и положено, стихом с социальной подоплёкой и вворачивает про «Флориана» и тут. Он обращается к бедной уличной художнице:
Буду вас помнить долго
вместе с вашей картиной,
жизнь пробежит и, возможно,
затянется паутиной.
Из этой последней дали
Вспомню, как вы стояли
Около «Флориана»
Наигрывала сонатина,
Бледнела ваша картина,
Художница Марианна:
Что такое искусство?
Это когда и скучно,
И горько просить гонорара.
И надо стоять до ночи,
Глядеть прохожим под ноги
И ждать своего навара.
Теперь вам, читатели, ясно, что такое искусство: это когда денег нету и нужно, сгорая от стыда и горечи, втюхивать прохожим свои побледневшие картины. И это действительно философия «Сайгона» и его постоянных посетителей, - такая прозаическая жизнь вокруг, что каждый момент продажи - экзистенциален.
Почему же знаменитое венецианское кафе «Флориан», а заодно и стоящая рядом с ним бедная уличная художница Марианна произвели на Евгения Рейна такое впечатление, что он всё неотвязно их вспоминает, и вспоминает по третьему разу, в книге, названной: «Сапожок. Книга итальянских стихов»? Да просто потому, что в этом кафе уже двести лет отмечаются все великие поэты и писатели. Как же тут без Е.Рейна обойтись? Он всегда к великим пристёгивался. Ведь это он познакомил великого Иосифа Бродского с великими Ахматовой и Пастернаком.
Тут нужно сделать маленькое отступление и вспомнить о том времени двадцатипятилетней давности, когда в квартире у Рейна в Ленинграде собирались все «великие непризнанные писатели и поэты областного значения» и выясняли свое положение в табели о поэтических рангах. Лично я присутствовал там при одном таком выяснении, когда пьяный Глеб Горбовский (впоследствии орденоносец) отстаивал почетное место «второй после Бродского». И в доказательство тому обоссал кухню Рейна. Все словесные доказательства на истинно русском языке к тому времени были исчерпаны, и Глеб Горбовский таким манером, просто пометил уриной эрию своего величия.
Уж не знаю, ходила ли публика из салона Рейна в «Сайгон», но, проходя по Невскому мимо кафетерия ресторана «Москва» безусловно, этот запах кофе обоняла. Правда, если кто из оных и заходил туда, то никак не чувствовал величия этого места. И Рейн не понял величия этого места для мировой культуры и себя. Иначе, он тоже оставил бы стихи, посвящённые этому событию, и посвященные находящемуся рядом Салону Художественного Фонда РСФСР, где бедные продавщицы, «русские Марианны» пытались сбыть «мало высокохудожественную» продукцию. Он и сам свой «поэтический салон на дому» организовал. И если приезжал из Москвы кто-нибудь, считавшийся в ту пору великим (Генрих Сапгир или Белла Ахмадулина, например), то они обязательно читали свои стихи в комнате Е.Рейна. Но, как помню, кофе там простому народу вроде меня, не давали, больше того, нужно было водку приносить с собой. Этот салон был не «кофейной культуры», а той культуры, из которой вышел преподаватель Московского Литературного института и автор, воспевший себя в кафе «Флориан», Евгений Рейн.
Конечно, Венеция, очень напоминает Ленинград, особенно если закрыть глаза. Вы не смейтесь, это правда! Это оттого, что вода в лагуне свежей корюшкой пахнет. А в каналах Венеции, наоборот, не совсем свежей корюшки запах. Я пару раз даже пространственную ориентацию потерял, - понюхал воздух рядом с водой и подумал, что я на каком-нибудь из спусков к Неве на набережной Крузенштерна нахожусь. А когда в кафе «Флориан» зашел, ну запах такой!…Просто «Сайгон». Так что поезжайте и проверьте ощущения. Архитекторы давно это уже заметили и глубокомысленно рассуждают о «карте запахов города». Они принюхиваются везде и потом пишут диссертации о парфюмерных запахах толпы, то есть, чем по преимуществу толпа пахнет, то ли шанелью номер пять, то ли водкой с винегретом. Не зря Иосиф Бродский, отказавшись от своих слов: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать», был похоронен не на Смоленском кладбище, рядом с няней Пушкина, а на жутко дорогом кладбище Венеции. Я думаю, это он из-за запаха передумал. Видно ленинградским поэтам запах важнее всего: «Здесь всё меня переживет, всё, даже ветхие скворечни, и этот запах, запах вешний, морской свершивший перелёт», - писала сонет Ахматова.
Я помню, как в детской сказочке про доктора Айболита его собака Авва понюхала носом на разные стороны света и выбрала тот путь, который уводил вдаль от злой террористки Варвары, про которую звери и дети потом пели, типа: «Фундуклей и дундуклей, хорошо, что нет Варвары, без Варвары веселей». Так и в Венеции я выбирал тот путь по запаху кофе, подальше от «злой Варвары»…Я знал, что в Венеции существует с восемнадцатого века знаменитый оперный театр «Ля Фениче», к его фасаду, к дверям можно на лодке подплыть. Но он оказался закрытым, всё еще в лесах стоит с тех пор, как в 1996 году его подожгла театральная мафия. И из венецианских достопримечательностей долговечней и дешевле всех оказалось кафе «Флориан». - Музей запаха венецианского кофе.

ВЕЧНЫЕ МЫТИЩИ

Поездка в Италию для художника значит то же, что поездка звонаря на богомолье: место службы обязывает, а денег мало. И картину не продашь потому, что таких, как ты в том месте - миллион и маленькая тележка. Но ехать нужно, иначе родные дети тебе могут пенять: «Что ж ты папа! Художником называешься, а до сих пор ещё в Италии не был. Ну, хотя бы в Рим съезди». Младший сын прямо так и говорит. Есть деньги, нет, - его это не касается. Но он по-своему прав: да, нужно в Италии любому графику и живописцу отметиться, как ни вертись. Так что, когда я продал пару акварелей, то сразу решил заказать билеты в Европу. На моё счастье, один мой бывший студент из мухинского училища живёт в земле Северный Рейн - Вестфалия. А, как известно всему российскому зарубежью, самые дешёвые туры по всей Европе, происходят на немецких автобусах и из Германии. Кроме того, этот мой бывший ученик, к счастью, решил открыть свой ювелирный бизнес и попросил меня дать ему дюжину уроков по теории композиции. За это он оплатил мне большую часть итальянского тура. Представляете! А тут ещё я узнал из Интернета, что в Амстердаме идёт редко исполняемая опера Пуленка «Диалоги кармелиток». Ну, это вообще везуха! Тем более что от Амстердама (Голландия) до Бохума (Германия) два часа поездом и никаких виз не нужно. Одно плохо - ночью эти поезда не ходят, и после окончания оперы мне нужно где-то будет переждать до утра.
Одна моя родственница по имени Ира, живёт в пригороде Амстердама,- в Дуйвендрехте. Давно уже там живет, лет двадцать с хвостиком. А до того она жила в пригороде Москвы,- в Мытищах. Вся многочисленная родня с севера, с юга, с Сибири очень ценили возможность остановиться в Москве - всего полчаса с Ярославского вокзала и ты в Мытищах. А семья родственников из Мытищ была вся женская, то есть из одних только женщин состояла, бабушка, мама и две дочки. Старшая - была красавица, а младшая дочь Ира была из тех еврейских девочек, которые в очках ходят, и потому считаются умными. И вот в один прекрасный день Ира разводится со своим мужем Борей, выходит замуж за иностранца, командированного на их мебельную фабрику, и на самолете фирмы КЛМ улетает в Голландию на постоянное место жительства. Было это ещё до перестройки. Через год-два она и с этим деревообделочником расстается. Всех знакомых просит называть её на иностранный лад, изменить «Иру» на «Ирму». «Ирма» тут же выписывает к себе дочь из Мытищ, селит её невдалеке, и живёт с тех пор, как королева в пригороде Амстердама в трёхкомнатной квартире одна.
У русских жителей столичных предместий, в какой бы части света ни находилась столица, формируется с детства один и тот же склад характера. И когда обитательница пригородной жилплощади переезжает в другую страну, то свои «Мытищи» или «Дарницу» она везёт вместе с собой. Да, и как же она избавится от того, что составляет предмет гордости перед родственниками? Как откажется она от мытищинской «столичности», от символа социальной её значимости!? Во-первых, и теперь, после перестройки и переезда на ПМЖ от наглых родственников никому не удалось избавиться, потому, что если даже какой родственник умер, то на смену пришла целая орава его детей и внуков. И родственники тоже ездят по Европам, как прежде их предки по СССР, в поисках « импортного дефицита», улаживания каких-то своих мелких дел, да и просто на столицы поглядеть и внукам кого-нибудь Великого в местном Мавзолее показать. Провинция - она провинция и во Франции, и в Америке. Так что и теперь бедные родственники зависят от столичных. Во-вторых,- и в главных,- то, что такое географическое положение и изменение столиц создает Ирме ощущение, что она успешно делает карьеру, поднимает свой интеллектуальный уровень в глазах старых знакомых и, вообще, жизнь прожита не зря. Они там, совки, в своей Раше сидят, а она допущена и приближена к мировой славе. И она даже может их пригласить за небольшие деньги приехать и посмотреть, как здесь она красиво устроилась в столице. При этом «совки из Раши» должны смотреть ей в рот и внимательно слушать всякую многозначительную ерунду. Это она их учит, как нужно жить. Они ведь там продолжают мыться хозяйственным мылом и не знают, как пользоваться биде.
-«Слушай, как от тебя псиной пахнет!»
- «Да я только что из ванны»
- «Так ведь ты, наверное, совковым мылом мылся. На вот тебе немецкий шампунь, пойди ещё раз помойся». Или такой диалог:
- « Оставь эти совковые привычки - в театр чёрный костюм надевать. Здесь все в театр в джинсах ходят.
- Я себя в черном костюме комфортней чувствую.
- Совка в опере за километр видно». И так далее.
А вот один родственник из Америки, то есть я, хотел лететь в Германию через Амстердам. Он (то есть, я) специально хотел остановиться у неё на пару дней, потому, что в ихнем музтеатре в кои-то веки поставили оперу Пуленка «Диалоги кармелиток», а он (то есть, я) большой любитель такого рода пения и зрелищ. Но всё равно, он (это я), хоть в Америке живет, но остался «совок», потому что не в столице живёт, а в Сан-Франциско, и по-английски, должно быть, плохо говорит, как и все, кто приехал недавно. Короче, вот такие навороты пришли Ирме в голову, когда я позвонил ей, чтобы перед тем, как заказывать билеты, согласовать возможность остановки у неё в «амстердамских мытищах». Она, как всегда, немного повыпендривалась (для того, чтоб я осознал важность предстоящего события), но потом милостиво сказала: «Ладно уж, приезжай. Но не больше, чем на три дня». - «Да мне только ночь переночевать», - отвечаю я, и заказываю билеты на самолёт из Сан-Франциско в Амстердам, поездом в Германию, автобусом в Италию и обратно. Перед самым вылетом ещё раз звоню, чтоб удостовериться в возможности посетить родственницу, а она мне говорит вместо ответа: «Слушай, мне сейчас некогда, перезвони через час, полтора». Я так понимаю, что это вежливая форма будущего отказа без объяснений причин. Знаю я её самодурство ещё с детства. А просит «перезвонить» - это чтобы хамство и отказ от собственного слова, как говориться, «обставить». Звоню в билетное агентство и спрашиваю, нельзя ли переделать билет, изменив Амстердам на Дюссельдорф. «Можно, - отвечают, - но любая переделка и отказ от маршрута стоят 300 долларов».
-Ой, - думаю, - подвела она меня на триста долларов! Ей-то что, не её деньги, но где же элементарная порядочность! Придётся по самым дешёвым билетам в театры в Европе ходить.
Через час звоню в «амстердамские мытищи» - и, действительно, мои самые худшие предположения оправдались: вместо подтверждения своего обещания, мне моя милая родственница свинью подложила. Отказ без объяснения причин! Но бесплатно дает полезный совет остановиться в гостинице в районе аэропорта, у черта на куличках. Я эту гостиницу знаю, останавливался в ней, когда в Америку летел на ПМЖ. Там бешеные деньги дерут за то, что порнофильмы по телевизору показывают и «шведский стол» на завтрак. В смятённых чувствах я звоню её дочери, - у неё тоже отдельная квартира, - а та досадливо так говорит: «Ой, я в своей квартире сейчас почти не ночую, и поэтому в нёй так грязно, что, чем убирать, мне лучше гостиницу оплатить». - «Оплати лучше уборщицу», - отвечаю я, и вешаю трубку, зная, что никакую гостиницу она оплачивать никогда не будет, так же как и уборщицу. Тоже мне миллионерша, цветами торгует! Никакого другого образования у неё нет, кроме мытищинской средней школы номер сикс. Да и зачем, если она уже и так заграницей живёт. Её московские мужики и подруги уважают и надеются за это у неё в Голландии остановиться. Для неё важно было выдать мне, как родственнику, информацию, что у неё мужик есть, и она у него ночует, то есть, всё как у людей. Не хухры-мухры!
Но всё-таки, какой мир стал маленький! - Земной шар до Мытищ скукожился.
Никаких гостиниц у аэропорта Шипхол мне не надо, лечу так, в расчёте, что посплю после двенадцатичасового перелёта из Сан-Франциско в поезде. «Гуд бай», - говорю я на чистом американском языке «Диалогам кармелиток» - сочинению нешироко известного композитора Пуленка.
А какой, всё-таки Амстердам город прекрасный, когда хорошая погода! Брожу до вечера по амстердамским музеям, пью пиво «Хайникен», утешаясь им в уличных скитаниях, а вечером сажусь в поезд. - «Нах дранг остен!». И я в Германии.
PS. К счастью, на обратном пути мне совершенно случайно подарили билет, и в той же амстердамской опере я неожиданно послушал в замечательном исполнении «Дон Жуана». И тем утешился совсем.

А мне немцы понравились…

Когда я был в Италии, я всё немецкие туалеты вспоминал. Но зато в Италии поют хорошо, и народ там музыкально и художественно исключительно одарённый. И именно поэтому я там возненавидел наших бывших соотечественников, которые пытались своими пьяными голосами демонстрировать, как «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля», находясь среди музыкально продвинутой итальянской публики. Я был готов палками согнать этих «певцов нашей родины чудесной» в какой-нибудь амбар или овин и поджечь, используя опыт борьбы против партизан. Вот как они меня достали! Они там пели: «Закаляясь в битвах и труде, мы сложили радостную песню о великом друге и вожде!». А также позорились песней «Полюшко-поле», мелодией, краденой, как известно, из еврейского музыкального наследия.
Дело происходило в итальянском ресторане в городе Верона. Административно Верона соответствует какому-нибудь российскому райцентру, типа Углича или Ростова Великого. Экскурсия наша была выстроена так, чтобы дать представление и сопоставить столицы государств - Рим и Москва (третий Рим), областные города - Флоренцию и Тамбов, райцентры - Верона и Углич, поселки городского типа - Сан Джеминиано и Мухосранск. Можно было даже сравнить два города, не подходящие ни под одну административную рубрику - Венецию и Петербург. Так вот сельскохозяйственный «райцентр» Верона славен на весь мир своими оперными фестивалями, проходящими на открытом воздухе на знаменитой «Арена ди Верона». Это что-то вроде римского Колизея, но только немного меньше, и с хорошей акустикой. Короче, местным итальянцам и приезжим со всего мира, есть, где хорошую музыку послушать и воспитать свой вкус. А вот большинство экскурсантов из Молдавии всю предыдущую жизнь ездили по путёвкам профсоюза только до Москвы. Там они набирались передового коммунистического опыта и дефицитных вещей. За это они должны были сходить в Музей Ленина и петь за ужином советские песни и гимны. Само собой разумеется, что они пели из-под палки и немузыкально, зато слова выкрикивали громко, демонстрируя лояльность партии и правительству. И вот, представьте себе, что эти тётки и мужской контингент из Бендер и Кишинёва приехали в пугающую своей буржуазностью Италию. Они, что, сильно изменились за те два-три года, что сидят на пособии в Германии? Да, ничего подобного! Они там в этой Германии, как выяснилось, чтобы сплотиться вместе, объединились в клуб советской песни и ходят на спевки в какую-то немецкую кирху, где поют «Артиллеристы, Сталин дал приказ…» и «Три танкиста, три весёлых друга». И вот они приехали в Италию под руководством затейника Миши из Кишинёва, чтобы, напившись кьянти, спеть итальянцам вышеизложенный репертуар. Нужно сказать, что этот ИТР-затейник Миша меня лично сильно достал ещё до «концерта советской песни». Есть такие хамоватые люди, которые в любую компанию лезут со своими пошлыми анекдотами столетней давности. Интеллекта у них нет, но память на анекдоты есть. А может быть, они специально тренируют свою память на это. Простой и незамысловатый народ, особенно домохозяйки и бывшие ИТР, принимают такое его свойство за чувство юмора, и с готовностью хохочут. Особенно часто дамы смеются, если они зубы новые вставили. Так вот этот Миша подрабатывает на свадьбах в роли « ведущего за столом». Его берут в бригаду свадебные музыканты. Правда, это не грузинский тамада, регулирующий процесс питья, а простой русский алкоголик-затейник. А как все алкоголики он напивается довольно быстро, и вот тогда в нём возникает организаторский раж, и он начинает горланить песни сам и заставляет делать то же самое других. Слуха у него нет, но голос громкий и наглости, хоть отбавляй. И музыкантам хорошо - они в это время могут расслабиться и выпить. Так что, он нужный для общественности человек. И берёт недорого. Но меня он достал всё-таки.
И вот в городе Верона, в дешёвом ресторане, где итальянские студенты сельхоз-колледжа шумно праздновали чей-то день рождения, а бывшие советские граждане совместно ужинали пиццей и запивали её вином кьянти, затейник Миша с Кишинёва стал понуждать робких экскурсантов к пению «Широка страна моя родная» и «Москва майская». Экскурсанты, кто в лес, кто по дрова, разнообразными голосами, но, повинуясь стадному чувству, стали подтягивать, как былые советские времена. Итальянская молодёжь на минуту затихла, а потом по всем театральным правилам стала захлопывать, зашикивать и забубукивать этот, с позволения сказать, ансамбль. Их итальянские уши не могли вынести такого безобразия. И я их прекрасно понимаю, потому что этот позорный вокал был подстать только сортирам в Молдове. У меня на душе было особенно гадостно именно потому, что в это самое время в каком-то километре от ресторана на «Арена ди Верона» разворачивалась опера «Кармен», и замечательный мариинский бас Ильдар Абдарразаков пел там Эскамилио. Ну, знаете, это: «Торреодор, смеле-е-е в бой! Торреадор, торреадор!» А я тут, как дурак, должен с этим позорником Мишей за одним столом сидеть и слушать этот советский репертуар! И это всё потому, что в ресторане пицца дешёвая, а билеты в итальянскую оперу дорогие. То ли дело в Германии, - я там в Дюссельдорфе, Эссене и Дуйсберге ходил в оперу всего за 7-10 евро! Но голоса там, конечно, не бельканто.


НАВЕРХ


В Начало Люди Сайгонской Культуры Музы поэтов и квартирный вопрос Бегемот Со своей кочки Эмигрантские Склоки Оперные Рецензии Арт-Критика Дороги